Неточные совпадения
— Ты одно помни: нет худа без добра, а и добро без худа — чудо! Господь наш русский он добрый
бог, всё терпит. Он видит: наш-то брат не столь зол, сколько глуп. Эх, сынок! Чтобы человека осудить, надо
с год подумать. А мы, согрешив по-человечьи, судим друг друга по-звериному: сразу хап за горло и чтобы душа вон!
— Ну,
бог с тобой, — иди, — прости тебе Христос…
Прогнал я его: иди-ка, говорю, Лексей,
с богом, не ко двору ты мне, сердце портишь!
…
С лишком сорок лет прошло
с этого утра, и всю жизнь Матвей Кожемякин, вспоминая о нём, ощущал в избитом и больном сердце бережно и нетленно сохранённое чувство благодарности женщине-судьбе, однажды улыбнувшейся ему улыбкой пламенной и жгучей, и —
богу, закон которого он нарушил, за что и был наказан жизнью трудной, одинокой и обильно оплёванной ядовитою слюною строгих людей города Окурова.
— Они
с Пушкарёвым — особенные! В
бога твёрдо верят, например…
— А ей-богу! — торопливо воскликнула Наталья. —
С мелом, — мел у неё в баночке!
—
Бог с ней! — сказал он, опустив глаза. — Пускай живёт, лишь бы тихо. А мальчонко что?
«Пусть уедет,
бог с ней! Сын про царя поёт — родимый, голубчик — про царя! А мать вон оно что! Куда теперь ехать ей? Нету здесь квартир, и были бы — не пустят её, — побить даже могут. Это — как раз!»
— Ну,
бог с ней! — решил Кожемякин, облегчённо вздыхая. — Ты однако не говори, что она из этих!
— Зверь, барынька, и тот
богу молится! Вон, гляди, когда месяц полный, собака воеть — это
с чего? А при солнышке собака вверх не видить, у ней глаз на даль поставлен, по земле, земная тварь, — а при месяце она и вверх видить…
— Доли-те? А от
бога, барынька, от него всё! Родилась, скажем, ты, он тотчас архангелем приказывает — дать ей долю, этой! Дадуть и запишуть, —
с того и говорится: «так на роду написано» — ничего, значить, не поделаешь!
— Тут, барынька, в слове этом, задача задана:
бог говорить — доля, а дьявол — воля, это он, чтобы спутать нас, подсказывает! И кто как слышить. В ину душу омманное это слово западёть, дьяволово-то, и почнёть человек думать про себя: я во всём волен, и станеть
с этого либо глупым, либо в разбойники попадёть, — вот оно!
Он ушёл к себе, взял евангелие и долго читал те места, о которых она упоминала, читал и
с великим удивлением видел, что действительно Христос проще и понятнее, чем он раньше казался ему, но, в то же время, он ещё дальше отошёл от жизни, точно между живым
богом и Окуровом выросла скучная, непроходимая пустыня, облечённая туманом.
У Маклаковых беда: Фёдоров дядя знахарку Тиунову непосильно зашиб. Она ему утин лечила, да по старости, а может, по пьяному делу и урони топор на поясницу ему, он, вскочив
с порога, учал её за волосья трепать, да и ударил о порог затылком, голова у неё треснула, и
с того она отдала душу
богу. По городу о суде говорят, да Маклаковы-то богаты, а Тиуниха выпивала сильно; думать надо, что сойдёт, будто в одночасье старуха померла».
— Хотя сказано: паси овцы моя, о свиниях же — ни слова, кроме того, что в них Христос
бог наш бесприютных чертей загонял! Очень это скорбно всё, сын мой! Прихожанин ты примерный, а вот поспособствовать тебе в деле твоём я и не могу. Одно разве — пришли ты мне татарина своего, побеседую
с ним, утешу, может, как, — пришли, да! Ты знаешь дело моё и свинское на меня хрюкание это. И ты, по человечеству, извинишь мне бессилие моё. Оле нам, человекоподобным! Ну — путей добрых желаю сердечно! Секлетеюшка — проводи!
— А не приставайте — не совру! Чего она пристаёт, чего гоняет меня, забава я ей?
Бог, да то, да сё! У меня лева пятка умней её головы — чего она из меня душу тянеть? То — не так, друго — не так, а мне что? Я свой век прожил, мне наплевать, как там правильно-неправильно. На кладбищу дорога всем известна, не сам я туда пойду, понесуть; не бойсь,
с дороги не собьются!
Дай
бог дождю
Толщиной
с вожжу!
На рожь, ячмень
Поливай весь день!
— Ты — Матвей, а я — Мокей, тут и вся разность, — милай, понимаешь? Али мы не люди
богу нашему, а? Нам
с тобой все псы — собаки, а ему все мы — люди, — больше ничего! Ни-к-какой отлички!
— Такое умозрение и характер! — ответил дворник, дёрнув плечи вверх. — Скушно у вас в городе — не дай
бог как, спорить тут не
с кем… Скажешь человеку: слыхал ты — царь Диоклетиан приказал, чтобы
с пятницы вороны боле не каркали? А человек хлопнет глазами и спрашивает: ну? чего они ему помешали? Скушно!
«Максим денно и нощно читает Марковы книги, даже похудел и к делу своему невнимателен стал, вчера забыл трубу закрыть, и ночью мы
с Марком дрожью дрожали от холода.
Бог с ним, конечно, лишь бы учился в помощь правде. А я читать не в силе; слушаю всё, слушаю, растёт душа и обнять всё предлагаемое ей не может. Опоздал, видно, ты, Матвей, к разуму приблизиться».
Поп позвал меня к себе, и она тоже пошла
с Любой, сидели там, пили чай, а дядя Марк доказывал, что хорошо бы в городе театр завести. Потом попадья прекрасно играла на фисгармонии, а Люба вдруг заплакала, и все они ушли в другую комнату. Горюшина
с попадьёй на ты, а поп зовёт её Дуня, должно быть, родственница она им. Поп, оставшись
с дядей, сейчас же начал говорить о
боге; нахмурился, вытянулся, руку поднял вверх и, стоя середи комнаты, трясёт пышными волосами. Дядя отвечал ему кратко и нелюбезно.
—
Бог с ним! — как бы упрашивая, сказала женщина. — Он и так убит.
Простота его слов возбуждала особенный интерес. Кожемякину захотелось ещё таких слов, — в темноте ночной они приобретали значительность и сладость; хотелось раззадорить горбуна, заставить его разговориться о людях, о
боге, обо всём,
с жутким чувством долго слушать его речь и забыть про себя.
— В ночь бы и уехали,
бог с ними, а? Все друг
с другом спорят, всех судят, а никакого сообщества нет, а мы бы жили тихо, — едем, Дуня, буду любить, ей-богу! Я не мальчишка, один весь тут, всё твоё…
Разве спорить
с богом рождены мы и разве противоречить законам его, их же несть выше?
— Не оттого мы страждем, что господь не внимает молитвам нашим, но оттого лишь, что мы не внимаем заветам его и не мира
с богом ищем, не подчинения воле его, а всё оспариваем законы божий и пытаемся бороться против его…
— Лишь бы —
с верой, а
бог всё примет: был отшельник, ушёл
с малых лет в леса, молитв никаких не знал и так говорил
богу: «Ты — один, я — один, помилуй меня, господин!»
— Экая, братец ты мой, жалость! Случилось тут дело у меня, должен я идти сейчас, ей
богу! Уж ты —
с Марфой посиди покуда, а? Я — скоро!
— В пять лет сроку переверну весь город-с! Соглашайтесь, и — помолимся
богу!
— Поверьте — всё доброе сразу делается, без дум! Потому что — ей-богу! — русский человек об одном только умеет думать: как бы и куда ему получше спрятаться от дела-с! Извините!
— Ну, вот, слава
богу! — грубо и сердито говорил Никон. — Чего ж ты испугался? Не
с тобой одним она путалась!
— Не первый это случай, что вот человек, одарённый от
бога талантами и в душе честный-с, оказывается ни к чему не способен и даже, извините, не о покойнике будь сказано, — бесчестно живёт! Что такое? Загадка-с!
— А кто? — воскликнул хозяин, надвигаясь на гостя. — Не сами ли мы друг другу-с? А сверху — господь
бог: будь, говорит, как дитя! Однако, при том взгляде на тебя, что ты обязательно мошенник, — как тут дитёй будешь?
— Взвоешь ведь, коли посмеялся господь
бог над нами, а — посмеялся он? А дьявол двигает нас туда-сюда, в шашки
с кем-то играя, живыми-то человеками, а?