Неточные совпадения
Отец —
человек высокий, тучный, с большой рыжей и круглой, как
на образе Максима Грека, бородою, с красным носом. Его серые глаза
смотрели неласково и насмешливо, а толстая нижняя губа брезгливо отвисала. Он двигался тяжело, дышал шумно и часто ревел
на стряпуху и рабочих страшным, сиплым голосом. Матвей долго боялся отца, но однажды как-то сразу и неожиданно полюбил его.
А ночью — потемнеет река, осеребрится месяцем,
на привалах огни засветятся, задрожат
на чёрной-то воде,
смотрят в небо как бы со дна реки, а в небе — звёзды эти наши русские, и так мило всё душе, такое всё родное
человеку!
После свадьбы дома стало скучнее: отец словно в масле выкупался — стал мягкий, гладкий; расплывчато улыбаясь в бороду, он ходил — руки за спиною — по горницам, мурлыкая, подобно сытому коту, а
на людей смотрел, точно вспоминая — кто это?
Юноша представлял себе, как по пыльной, мягкой дороге, устланной чёрными тенями берёз, бесшумно шагает одинокий
человек, а
на него, задумавшись,
смотрят звёзды, лес и глубокая, пустая даль — в ней где-то далеко скрыт заманчивый сон.
Матвей изумлённо
посмотрел на всех и ещё более изумился, когда, встав из-за стола, увидал, что все почтительно расступаются перед ним. Он снова вспыхнул от стыда, но уже смешанного с чувством удовольствия, — с приятным сознанием своей власти над
людьми.
Смотрел юноша, как хвастается осень богатствами своих красок, и думал о жизни, мечтал встретить какого-то умного, сердечного
человека, похожего
на дьячка Коренева, и каждый вечер откровенно, не скрывая ни одной мысли, говорить с ним о
людях, об отце, Палаге и о себе самом.
Но теперь он начинал чувствовать к ним жадное любопытство чужого
человека, ничем не похожего
на них. Раньше он стыдился слушать рассказы о хитрости женщин, о жадной их плоти, лживом уме, который всегда в плену тела их, а теперь он слушал всё это внимательно и молча;
смотрел в землю, и пред ним из неё выступали очертания нагого тела.
Ему пришлось драться: он шёл домой, обгоняемый усталыми бойцами города,
смотрел, как они щупают пальцами расшатанные зубы и опухоли под глазами, слышал, как покрякивают
люди, пробуя гибкость ноющих рёбер, стараются выкашлять боль из грудей и всё плюют
на дорогу красными плевками.
Шакир шагал стороной, без шапки, в тюбетейке одной, она взмокла, лоснилась под дождём, и по смуглому лицу татарина текли струи воды. Иногда он, подняв руки к лицу, наклонял голову, мокрые ладони блестели и дрожали; ничего не видя перед собою, Шакир оступался в лужи, и это вызывало у
людей, провожавших гроб, неприятные усмешки. Кожемякин видел, что горожане
смотрят на татарина косо, и слышал сзади себя осуждающее ворчание...
Матвей выбежал за ворота, а Шакир и рабочие бросились кто куда, влезли
на крышу
смотреть, где пожар, но зарева не было и дымом не пахло, город же был охвачен вихрем тревоги: отовсюду выскакивали
люди, бросались друг ко другу, кричали, стремглав бежали куда-то, пропадая в густых хлопьях весеннего снега.
Он в первый раз назвал её так, пугливо оглянулся и поднял руку к лицу, как бы желая прикрыть рот. Со стены, из рамы зеркала,
на него
смотрел большой, полный, бородатый
человек, остриженный в кружок, в поддёвке и сиреневой рубахе. Красный, потный, он стоял среди комнаты и смущённо улыбался мягкой, глуповатой улыбкой.
Часто после беседы с нею, взволнованный и полный грустно-ласкового чувства к
людям, запредельным его миру, он уходил в поле и там, сидя
на холме,
смотрел, как наступают
на город сумерки — время, когда светлое и тёмное борются друг с другом; как мирно приходит ночь, кропя землю росою, и — уходит, тихо уступая новому дню.
Страшной жизни коснулась я и теперь, кажется, стала проще думать о
людях, серьёзнее
смотреть на свою жизнь,
на всю себя.
«Всю ночь до света шатался в поле и вспоминал Евгеньины слова про одинокие города, вроде нашего; говорила она, что их более восьми сотен. Стоят они
на земле, один другого не зная, и, может, в каждом есть вот такой же плутающий
человек, так же не спит он по ночам и тошно ему жить. Как господь
смотрит на города эти и
на людей, подобных мне? И в чём, где оправдание нам?
Схоронили её сегодня поутру; жалко было Шакира, шёл он за гробом сзади и в стороне, тёрся по заборам, как пёс, которого хозяин ударил да и прочь, а пёс — не знает, можно ли догнать, приласкаться, али нельзя. Нищие
смотрят на него косо и подлости разные говорят, бесстыдно и зло. Ой, не люблю нищих, тираны они
людям.
Экое это удовольствие
на хорошего
человека смотреть. Хороший
человек даже скоту понятен и мил, а у нас — в Сибирь его, в тюрьму. Как понять? Похоже, что кто-то швыряется людями, как пьяный нищий золотом, случайно данным ему в милостыню; швыряется — не понимает ценности дара, дотоле не виданного им».
Являясь
на эти беседы, Кожемякин смущённо хмурился; без слов здороваясь с
людьми и проходя вперёд, садился за стол рядом с дядей Марком, стараясь
смотреть на всех внушительно и развязно, но чувствуя неодолимое смущение перед этими
людьми.
Иногда, растроганный своею речью, поддаваясь напору доброго чувства к
людям, он чуть не плакал — это действовало
на слушателей, они, конфузливо усмехаясь,
смотрели на него ласково, а дядя Марк одобрительно посмеивался, весь в дыму.
Строгий и красивый, он всё повышал голос, и чем громче говорил, тем тише становилось в комнате. Сконфуженно опустив голову, Кожемякин исподлобья наблюдал за
людьми — все
смотрели на Максима, только тёмные зрачки горбуна, сократясь и окружённые голубоватыми кольцами белков, остановились
на лице Кожемякина, как бы подстерегая его взгляд, да попадья, перестав работать, положила руки
на колени и
смотрела поверх очков в потолок.
— Я позвала вас, чтобы сказать о Комаровском. Он несчастен и потому зол. Ему хочется видеть всех смешными и уродливыми. Он любит подмечать в
человеке смешное и пошлое. Он
смотрит на это как
на свою обязанность и своё право…
Но кривой всё стоял, отщепясь от
людей в сторонку, накручивал бороду
на палец и пристально
смотрел на старца, повысившего голос.
Часто
люди, только что казавшиеся пьяными и бурно шумевшие, вдруг затихали, наклонясь друг к другу, говорили о чём-то серьёзно и трезво, а Кожемякин
смотрел на них и думал...
Ревякин с женою; он — длинный, развинченный, остробородый и разноглазый: левый глаз светло-голубой, неподвижный, всегда
смотрит вдаль и сквозь
людей, а правый — темнее и бегает из стороны в сторону, точно
на нитке привязан.
— Бог требует от
человека добра, а мы друг в друге только злого ищем и тем ещё обильней зло творим; указываем богу друг
на друга пальцами и кричим: гляди, господи, какой грешник! Не издеваться бы нам, жителю над жителем, а
посмотреть на все общим взглядом, дружелюбно подумать — так ли живём, нельзя ли лучше как? Я за тех
людей не стою, будь мы умнее, живи лучше — они нам не надобны…
«
Смотрит бог
на детей своих и спрашивает себя: где же я? Нет в
людях духа моего, потерян я и забыт, заветы мои — медь звенящая, и слова моя без души и без огня, только пепел один, пепел, падающий
на камни и снег в поле пустынном».
На его жёлтом лице не отражалось ни радости, ни любопытства, ни страха, ничего — чем жили
люди в эти дни; глаза
смотрели скучно и рассеянно, руки касались вещей осторожно, брезгливо; все при нём как будто вдруг уставали, и невольно грустно думалось, глядя
на него, что, пока есть такой
человек, при нём ничего хорошего не может быть.
Неточные совпадения
Купец, который
на рысаке был помешан, улыбался
на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием
посматривали друг
на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «
Посмотрите,
посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые
люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а
на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как
на что-то постороннее.
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки
на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив, лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом
посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего
человека, все было прилично и в порядке.
Все это произвело ропот, особенно когда новый начальник, точно как наперекор своему предместнику, объявил, что для него ум и хорошие успехи в науках ничего не значат, что он
смотрит только
на поведенье, что если
человек и плохо учится, но хорошо ведет себя, он предпочтет его умнику.
Откуда возьмется и надутость и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем и как, и сколько нужно говорить, как
на кого
смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава или просто благомыслящий
человек с капиталом, приобретенным
на службе?