«Молодой, красивый, — думал Матвей Савельев, закрыв глаза и притворяясь, будто уснул, — ему бы за девицами ухаживать, на гармонии играть, а он живёт монахом, деньги не тратит, сапожонки худые и даже праздничной одёжи нет, не покупает. Скучный какой-то, всех готов осудить. Живёт в углу.
Плохие люди везде на улицах шумят, а кто получше — в уголок прячется».
О голоде, ожидаемом в этом году, говорит с явной радостью, и по её суждениям выходит так, что чем
хуже человеку, тем это полезней для него.
— Да-а, — не сразу отозвалась она. — Бесполезный только — куда его? Ни купец, ни воин. Гнезда ему не свить, умрёт в трактире под столом, а то — под забором, в луже грязной. Дядя мой говаривал, бывало: «
Плохие люди — не нужны, хорошие — недужны». Странником сделался он, знаете — вера есть такая, бегуны — бегают ото всего? Так и пропал без вести: это полагается по вере их — без вести пропадать…
Неточные совпадения
— Ты одно помни: нет
худа без добра, а и добро без
худа — чудо! Господь наш русский он добрый бог, всё терпит. Он видит: наш-то брат не столь зол, сколько глуп. Эх, сынок! Чтобы
человека осудить, надо с год подумать. А мы, согрешив по-человечьи, судим друг друга по-звериному: сразу хап за горло и чтобы душа вон!
— Вот, Савелий Иванов, решили мы, околоток здешний, оказать тебе честьдоверие — выбрать по надзору за кладкой собора нашего. Хотя ты в обиходе твоём и дикой
человек, но как в делах торговых не знатно
худого за тобой — за то мы тебя и чествуем…
Дети, как и взрослые, производили впечатление
людей, которые поселились в этом месте временно, — они ничего не любят тут, им ничего не жалко. Город был застроен тесно, но было много пустырей; почти везде на дворах густо росли сорные травы, ветер заносил в огороды их семена, гряды овощей приходилось полоть по два, по три раза; все плодовые деревья в садах были покрыты лишаями, росли коряво, медленно и давали
плохой урожай.
— Брось — все
люди! Где нам правда? Али — я правда?
Худой я мужичонка, неверный, мошенник я. — Вот те истинный Христос!
Прослушал я эту историю и не могу понять: что тут хорошо, что плохо? Много слышал я подобного, всюду действуют
люди, как будто не совсем
плохие и даже — добрые, и даже иной раз другому добра желают, а всё делается как-то за счёт третьего и в погибель ему.
«Не стесняйся, брат, видал я
людей гораздо
хуже тебя, говори всё прямо!»
— Вы, сударь,
хуже злого. Злой — он хоть сопротивление вызывает, вы же — никаких чувств, кроме жалости. Жалко вас, и — больше ничего! Русский вы
человек, очень русский! На сорок лет в пустыню надо вас, таких. И её с вами.
Вторым почётным гостем был соборный староста Смагин, одетый в рубаху, поддёвку и плисовые сапоги с мягкими подошвами;
человек тучный, с бритым, как у старого чиновника, лицом и обиженно вытаращенными водянистыми глазами; его жена, в чёрном, как монахиня,
худая, высокая, с лошадиными челюстями и короткой верхней губой, из-за которой сверкали широкие кости белых зубов.
Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким и
худым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который на все замечания Николая Петровича отвечал: «Помилуйте-с, известное дело-с» — и старался представить мужиков пьяницами и ворами.
Он стал искать глазами начальство и, увидав невысокого
худого человека с усами, в офицерских погонах, ходившего позади народа, обратился к нему:
Неточные совпадения
Если я позабочусь о сохраненье, сбереженье и улучшенье участи вверенных мне
людей и представлю государству триста исправнейших, трезвых, работящих подданных — чем моя служба будет
хуже службы какого-нибудь начальника отделения Леницына?
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим
человеком можно поговорить, в том нет
худого; и закусили вместе. Закуска не обидное дело; с хорошим
человеком можно закусить.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо
человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще
хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
«А что ж, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в самом деле к Ноздреву. Чем же он
хуже других, такой же
человек, да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на все, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить».
Он не участвовал в ночных оргиях с товарищами, которые, несмотря на строжайший присмотр, завели на стороне любовницу — одну на восемь
человек, — ни также в других шалостях, доходивших до кощунства и насмешек над самою религиею из-за того только, что директор требовал частого хожденья в церковь и попался
плохой священник.