Неточные совпадения
Тонкий, как тростинка, он в своём сером подряснике был похож на женщину, и странно было видеть на узких
плечах и гибкой шее большую широколобую голову, скуластое лицо, покрытое неровными кустиками жёстких волос. Под левым глазом у него сидела бородавка, из неё тоже кустились волосы, он постоянно крутил их пальцами левой
руки, оттягивая веко книзу, это делало один глаз больше другого. Глаза его запали глубоко под лоб и светились из тёмных ям светом мягким, безмолвно говоря о чём-то сердечном и печальном.
Он замолчал, положив
руку на
плечо сына, и, сдерживая зевоту, подавленно молвил...
Он положил ей
руки ни
плечи, а она, наклонив голову вбок, быстро перебирала пальцами кромку фартука и смотрела куда-то мимо мужика.
— Ишь, откуда он подглядывает за девушками-то! — вдруг услыхал Матвей сзади себя голос Палаги. Положив
руки свои на
плечи ему, она, усмехаясь, спросила: — Которая больше нравится?
Вышла Палага, села ступенью выше Матвея и спросила, положив ему
руку на
плечо...
Палага, не выпуская
руку пасынка, села у окна, он прислонился к её
плечу и, понемногу успокаиваясь, слушал задумчивую речь.
А потом, в комнате Матвея, Пушкарь, размахивая
руками, страшно долго говорил о чём-то отцу, отец сидел на постели в азяме, без шапки, а Палага стояла у двери на коленях, опустив
плечи и свесив
руки вдоль тела, и тоже говорила...
— А я, сударь мой, сёдни ночью такое видел, что не знаю, чему и приписать: иду будто мимо храма какого-то белого и хотел снять шапку, да вместе с ней и сними голову с
плеч! Стою это, держу голову в
руках и не знаю — чего делать мне?
Поздно. Справа и сзади обрушились городские с пожарным Севачевым и лучшими бойцами во главе; пожарный низенький, голова у него вросла в
плечи,
руки короткие, — подняв их на уровень
плеч, он страшно быстро суёт кулаками в животы и груди людей и опрокидывает, расталкивает, перешибает их надвое. Они изгибаются, охая, приседают и ложатся под ноги ему, точно брёвна срубленные.
Странные мечты вызывало у Матвея её бледное лицо и тело, непроницаемо одетое чёрной одеждой: ему казалось, что однажды женщина сбросит с
плеч своих всё тёмное и явится перед людьми прекрасная и чистая, как белая лебедь сказки, явится и, простирая людям крепкие
руки, скажет голосом Василисы Премудрой...
— И вот, вижу я — море! — вытаращив глаза и широко разводя
руками, гудел он. — Океан! В одном месте — гора, прямо под облака. Я тут, в полугоре, притулился и сижу с ружьём, будто на охоте. Вдруг подходит ко мне некое человечище, как бы без лица, в лохмотье одето, плачет и говорит: гора эта — мои грехи, а сатане — трон! Упёрся
плечом в гору, наддал и опрокинул её. Ну, и я полетел!
Как убежал — нельзя понять, потому что когда его схватили, то одну
руку из
плеча вывернули.
Сели на скамью под вишнями, золотые ленты легли им
плечи, на грудь и колена её, она их гладила бледными
руками, а сквозь кожу
рук было видно кровь, цвета утренней зари.
«Не пойдёт!» — думал он. И вдруг почувствовал, что её нет в сенях. Тихо и осторожно, как слепой, он вошёл в комнату Палаги, — женщина стояла у окна, глядя в сад, закинув
руки за голову. Он бесшумно вложил крючок в пробой, обнял её за
плечи и заговорил...
— Слушайте, — говорила она, не отнимая
руки и касаясь
плечом его
плеча. — Вы дайте-ка мне денег…
Она положила крепкие
руки свои на
плечи ему и, заглядывая в лицо мокрыми, сияющими глазами, стала что-то говорить утешительно и торопливо, а он обнял её и, целуя лоб, щёки, отвечал, не понимая и не слыша её слов...
Наталья, точно каменная, стоя у печи, заслонив чело широкой спиной, неестественно громко сморкалась, каждый раз заставляя хозяина вздрагивать. По стенам кухни и по лицам людей расползались какие-то зелёные узоры, точно всё обрастало плесенью, голова Саввы — как морда сома, а пёстрая рожа Максима — железный, покрытый ржавчиной заступ. В углу, положив длинные
руки на
плечи Шакира, качался Тиунов, говоря...
В двери появился Шакир, с палкой в
руке, палка дрожала, он вытягивал шею, прищурив глаза и оскалив зубы, а за его
плечами возвышалась встрёпанная голова Максима и белое, сердитое, нахмуренное лицо.
Поп, взяв его под
руку, прижался к нему
плечом, говоря...
Дядя Марк положил
руку на
плечо ему.
Сеня Комаровский был молчалив. Спрятав голову в
плечи, сунув
руки в карманы брюк, он сидел всегда вытянув вперёд короткие, маленькие ноги, смотрел на всех круглыми, немигающими глазами и время от времени медленно растягивал тонкие губы в широкую улыбку, — от неё Кожемякину становилось неприятно, он старался не смотреть на горбуна и — невольно смотрел, чувствуя к нему всё возрастающее, всё более требовательное любопытство.
Он смотрел на неё с таким чувством, как будто эта женщина должна была сейчас же и навсегда уйти куда-то, а ему нужно было запомнить её кроткую голову, простое лицо, маленький, наивный рот, круглые узкие
плечи, небольшую девичью грудь и эти
руки с длинными, исколотыми иглою пальцами.
Посвистывая, шаркая ногами и занося
плечи вперёд, горбун подошёл, сунул
руку Кожемякину и бок о бок с ним долго шагал по дороге, а за ним тонкой лентой вился тихий свист.
Вдруг окно лопнуло, распахнулось, и, как дым, повалили в баню плотные сизые облака, приподняли, закружив, понесли и бросили в колючие кусты; разбитый, он лежал, задыхаясь и стоная, а вокруг него по кустам шнырял невидимый пёс, рыча и воя; сверху наклонилось чьё-то гладкое, безглазое лицо, протянулись длинные
руки, обняли, поставили на ноги и, мягко толкая в
плечи, стали раскачивать из стороны в сторону, а Савка, кувыркаясь и катаясь по земле, орал...
Тиунов вскочил, оглянулся и быстро пошёл к реке, расстёгиваясь на ходу, бросился в воду, трижды шумно окунулся и, тотчас же выйдя, начал молиться: нагой, позолоченный солнцем, стоял лицом на восток, прижав
руки к груди, не часто, истово осенял себя крестом, вздёргивал голову и сгибал спину, а на
плечах у него поблескивали капельки воды. Потом торопливо оделся, подошёл к землянке, поклонясь, поздравил всех с добрым утром и, опустившись на песок, удовлетворённо сказал...
— Выбрал время! — крикнул Никон, двигая
руками и
плечами, раскачиваясь и свирепея.
Марфа медленно приподнялась на постели, села и, закрыв лицо
руками, вдруг тихонько завыла. Кожемякин спрыгнул на пол, схватил её за
плечи, испуганный, удивлённый.
Женщина присела, выскользнула из его
рук, отбежала к двери и, схватившись за ручку её, заговорила быстрым шёпотом, покраснев до
плеч, сверкая глазами и грозя кулаком...
Она повела
плечом и, не подав ему
руки, отвернувшись, сурово сказала...
Кожемякин смотрел на её угловатые
плечи, длинные
руки с красивыми кистями и на лицо её, — глаза девушки сияли снисходительно и пухлые губы милостиво улыбались.
Держась
рукою за
плечо гостя, он дошёл с ним до двери, остановился, вцепившись в косяк, и сказал.
Кожемякин, шагая тихонько, видел через
плечо Вани Хряпова пёстрый венчик на лбу усопшего, жёлтые прядки волос, тёмные
руки, сложенные на бугре чёрного сюртука. В гробу Хряпов стал благообразнее — красные, мокрые глаза крепко закрылись, ехидная улыбка погасла, клыки спрятались под усами, а провалившийся рот как будто даже улыбался другой улыбкой, добродушной и виноватой, точно говоря...
Люба, согнувшись, сидела рядом с Кожемякиным — он дотронулся одной
рукой до её
плеча, а другой до атласного ствола берёзы и проговорил, вздохнув...
Зелёные волны линяли, быстро выцветая, небо уплывало вверх, а тело, становясь тяжёлым, оседало, опускалось,
руки безболезненно отстали от
плеч и упали, точно вывихнутые.