Неточные совпадения
— Где уж! Всего-то и поп не
поймёт. Ты бы вот что
понял: ведь и Сазан не молоденький, да
человек он особенный! Вот, хорошо твой батюшка про старину сказывает, а когда Сазан так уж как райские сады видишь!
Матвей
понял смысл речи, — он слыхал много историй о том, как травят
людей белым порошком, — небо побагровело в его глазах, он схватил стоявший под рукою, у стены бани, заступ, прыгнул вперёд и с размаха ударил Савку.
А в нём незаметно, но всё настойчивее, укреплялось желание
понять эти мирные дни, полные ленивой скуки и необъяснимой жестокости, тоже как будто насквозь пропитанной тоскою о чём-то. Ему казалось, что, если всё, что он видит и слышит, разложить в каком-то особом порядке, разобрать и внимательно обдумать, — найдётся доброе объяснение и оправдание всему недоброму, должно родиться в душе некое ёмкое слово, которое сразу и объяснит ему
людей и соединит его с ними.
— Я бывал далеко. Пять лет в кавалерии качался. Пьянство — по кавалерии — во всех городах. В Ромнах стояли мы — хохлы там, поляки, — ничего
понять нельзя! Потом — в Пинске тоже. Болотища там — чрезвычайно велики. Тоже скушно. Плохо селятся
люди — почему бы? Лезут, где тесно, а зачем? Отслужил — в пожарную нанялся, всё-таки занятно будто бы.
— Это крышка мне! Теперь — держись татарина, он всё
понимает, Шакирка! Я те говорю: во зверях — собаки, в
людях — татаре — самое надёжное! Береги его, прибавь ему… Ох, молод ты больно! Я было думал — ещё годов с пяток побегаю, — ан — нет, — вот она!
В Петербурге убили царя, винят в этом дворян, а говорить про то запрещают. Базунова полицейский надзиратель ударил сильно в грудь, когда он о дворянах говорил, грозились в пожарную отвести, да
человек известный и стар. А Кукишева, лавочника, — который, стыдясь своей фамилии, Кекишевым называет себя, — его забрали, он первый крикнул. Убить пробовали царя много раз, всё не удавалось, в конец же первого числа застрелили бомбой.
Понять это совсем нельзя».
— Видите ли, Матвей Савельич, ещё когда я первый раз — помните? — пришла к вам, я
поняла: вот этот
человек влюбится в меня! Я стала бояться этого, избегала знакомства с вами, — вы заметили это?
— Это — не то! — говорила она, отрицательно качая головой. — Так мне и вас жалко: мне хочется добра вам, хочется, чтобы человеческая душа ваша расцвела во всю силу, чтобы вы жили среди
людей не лишним
человеком!
Понять их надо, полюбить, помочь им разобраться в тёмной путанице этой нищей, постыдной и страшной жизни.
— Ты — Матвей, а я — Мокей, тут и вся разность, — милай,
понимаешь? Али мы не
люди богу нашему, а? Нам с тобой все псы — собаки, а ему все мы —
люди, — больше ничего! Ни-к-какой отлички!
И, снова блеснув глазами, продолжал, откровенно и доверчиво: — Насчёт русского народа вообще, как — по моему умозрению — все
люди находятся не на своём месте и неправильно
понимают себя.
Прослушал я эту историю и не могу
понять: что тут хорошо, что плохо? Много слышал я подобного, всюду действуют
люди, как будто не совсем плохие и даже — добрые, и даже иной раз другому добра желают, а всё делается как-то за счёт третьего и в погибель ему.
— Нет, я
понимаю — вот ты хорош
человек.
«Вот — опять ушёл
человек неизвестно куда, — медленно складывалась печальная и досадная мысль. — Он — ушёл, а я остался, и снова будто во сне видел его. Ничего невозможно
понять!»
— Леса там, Саша, красоты чудесной, реки быстры и многоводны, скот — крупен и сыт, а
люди, ну, —
люди посуше здешних, и это справа — неважно, — а слева — недурно, цену себе
понимают!
Экое это удовольствие на хорошего
человека смотреть. Хороший
человек даже скоту понятен и мил, а у нас — в Сибирь его, в тюрьму. Как
понять? Похоже, что кто-то швыряется людями, как пьяный нищий золотом, случайно данным ему в милостыню; швыряется — не
понимает ценности дара, дотоле не виданного им».
Много в ней живёт разного и множество неожиданного, такого, что возникает вдруг и пред чем сам же
человек останавливается с великим недоумением и не
понимая — откуда в нём такое?
— Ну да! И я с ним согласна. Я же сказала вам, что в глубине души он
человек очень нежный и чуткий. Не говоря о его уме. Он
понимает, что для неё…
— Она не чувствует себя, ей кажется, что она родилась для
людей и каждый может требовать от неё всего, всю её жизнь. Она уступит всякому, кто настойчив, —
понимаете?
«Максим меня доедет!» — пригрозил Кожемякин сам себе, тихонько, точно воровать шёл, пробираясь в комнату. Там он сел на привычное место, у окна в сад, и, сунув голову, как в мешок, в думы о завтрашнем дне, оцепенел в них, ничего не
понимая, в нарастающем желании спрятаться куда-то глубоко от
людей.
— Вы очень виноваты, очень! Но — у меня к вам лежит сердце. Ведь чтобы бить
человека — о, я
понимаю! — надо до этого страшно мучить себя — да? Ведь это — так, да?
«Верит», — думал Кожемякин. И всё яснее
понимал, что эти
люди не могут стать детьми, не смогут жить иначе, чем жили, — нет мира в их грудях, не на чем ему укрепиться в разбитом, разорванном сердце. Он наблюдал за ними не только тут, пред лицом старца, но и там, внизу, в общежитии; он знал, что в каждом из них тлеет свой огонь и неслиянно будет гореть до конца дней
человека или до опустошения его, мучительно выедая сердцевину.
Ему бы не больницы, а школы возводить для обучения всех
людей настоящему делу, чтобы всякий мог
понимать, что есть Россия!
— Я
понимаю — он хочет всё как лучше. Только не выйдет это, похуже будет, лучше — не будет! От
человека всё ведь, а
людей — много нынче стало, и всё разный народ, да…
— Всё горе оттого, что
люди не
понимают законного своего места! — нашёптывал Тиунов.
— У мировых выступал! — с гордостью, дёрнув головой, сказал Тиунов. — Ходатайствовал за обиженных, как же! Теперь это запретили, не мне — персонально, — а всем вообще, кроме адвокатов со значками. Они же сами и устроили запрещение: выгодно ли им, ежели бы мы могли друг друга сами защищать? И вот опять — видите? И ещё: всех
людей судят чиновники, ну, а разве может чиновник всякую натуру
понять?
— Вам бы, Матвей Савельич, не столь откровенно говорить среди
людей, а то непривычны им ваши мысли и несколько пугают. Начальство — не в полиции, а в душе людской поселилось. Я —
понимаю, конечно, добрые ваши намерения и весьма ценю, только — по-моему-с — их надо
людям подкладывать осторожно, вроде тихой милостыни, невидимой, так сказать, рукою-с!
— Нет, — многозначительно говорил Никон, высоко подняв туго сжатый кулак, — я,
понимаешь, такого бы
человека хотел встретить, чтобы снять мне перед ним шапку и сказать: покорнейше вас благодарю, что родились вы и живёте! Вот как!
— Ты —
пойми: есть хорошие
люди — всё оправдано! И я оправдан и ты — верно?
— Это не народ, а — сплошь препятствие делу-с! То есть не поверите, Матвей Савельевич, какие
люди, — столь ленивы и — в ту же минуту — жадны, в ту самую минуту-с! Как может
человек быть жаден, но — ленив? Невозможно
понять! Даже как будто не город, а разбойничий лагерь — извините, собрались эдакие шиши и ждут случая, как бы напасть на неосторожного
человека и оного ограбить.
— А Хряпова ты не
понимаешь, — пробормотал старик, печально покачивая головою, несколько обиженный сопоставлением. — Он — злой
человек!
Первее всего обнаружилось, что рабочий и разный ремесленный, а также мелкослужащий народ довольно подробно
понимает свои выгоды, а про купечество этого никак нельзя сказать, даже и при добром желании, и очень может быть, что в государственную думу, которой дана будет вся власть, перепрыгнет через купца этот самый мелкий
человек, рассуждающий обо всём весьма сокрушительно и руководимый в своём уме инородными людями, как-то — евреями и прочими, кто поумнее нас.
— Не
понимаю я чего-то, — заявил Кожемякин, напряжённо сморщив лицо, — какая опасность? Ежели все
люди начинают
понимать общий свой интерес…
— Вот — умер
человек, все знали, что он — злой, жадный, а никто не знал, как он мучился, никто. «Меня добру-то забыли поучить, да и не нужно было это, меня в жулики готовили», — вот как он говорил, и это — не шутка его, нет! Я знаю! Про него будут говорить злое, только злое, и зло от этого увеличится —
понимаете? Всем приятно помнить злое, а он ведь был не весь такой, не весь! Надо рассказывать о
человеке всё — всю правду до конца, и лучше как можно больше говорить о хорошем — как можно больше!
Понимаете?