Неточные совпадения
Теперь, когда Матвей знал, что мать его ушла в монастырь, Власьевна
стала для него ещё более неприятна, он старался избегать встреч с нею, а разговаривая, не мог смотреть в широкое, надутое
лицо стряпухи. И, не без радости, видел, что Власьевна вдруг точно сморщилась, перестала рядиться в яркие сарафаны, — плотно сжав губы, она покорно согнула шею.
Матвею казалось, что старик снова собирается захворать, — его
лицо из красного
становилось багровым, под глазами наметились тяжёлые опухоли, ноги шаркали по полу шумно.
С некоторого времени его внимание
стал тревожно задевать Савка: встречая Палагу на дворе или в кухне, этот белобрысый парень вдруг останавливался, точно врастал в землю и, не двигая ни рукой, ни ногой, всем телом наклонялся к ней, точно готовясь упасть, как подрубленное дерево, а поперёк его
лица медленно растекалась до ушей узкая, как разрез ножом, улыбка, чуть-чуть открывая жадный оскал зубов.
Палага странно согнулась,
стала маленькой, до смешного, и, тревожно заглянув в
лицо ему, спросила шёпотом...
Все
стали жевать медленнее, чавкать тише,
лица как будто потемнели.
Повинуясь вдруг охватившему его предчувствию чего-то недоброго, он бесшумно пробежал малинник и остановился за углом бани, точно схваченный за сердце крепкою рукою: под берёзами стояла Палага, разведя руки, а против неё Савка, он держал её за локти и что-то говорил. Его шёпот был громок и отчётлив, но юноша с минуту не мог понять слов, гневно и брезгливо глядя в
лицо мачехе. Потом ему
стало казаться, что её глаза так же выкатились, как у Савки, и, наконец, он ясно услышал его слова...
Беспомощный и бессильный, Матвей прошёл в сад, лёг под яблоней вверх
лицом и
стал смотреть в небо. Глухо гудел далёкий гром, торопливо обгоняя друг друга, плыли дымные клочья туч, вздыхал влажный жаркий ветер, встряхивая листья.
Кожемякин замечал, что пожарный
становился всё молчаливее, пил и не пьянел,
лицо вытягивалось, глаза выцветали, он
стал ходить медленно, задевая ногами землю и спотыкаясь, как будто тень его сгустилась, отяжелела и человеку уже не по силам влачить её за собою.
Наталья ушла, он одёрнул рубаху, огладил руками жилет и, стоя среди комнаты,
стал прислушиваться: вот по лестнице чётко стучат каблуки, отворилась дверь, и вошла женщина в тёмной юбке, клетчатой шали, гладко причёсанная, высокая и стройная. Лоб и щёки у неё были точно вылеплены из снега, брови нахмурены, между глаз сердитая складка, а под глазами тени утомления или печали. Смотреть в
лицо ей — неловко, Кожемякин поклонился и, не поднимая глаз,
стал двигать стул, нерешительно, почти виновато говоря...
Но теперь в кухне
стал первым человеком сын постоялки. Вихрастый, горбоносый, неутомимо подвижной, с бойкими, всё замечавшими глазами на круглом
лице, он рано утром деловито сбегал с верха и здоровался, протягивая руку со сломанными ногтями.
Ему часто казалось, что, когда постоялка говорит, — слова её сплетаются в тугую сеть и недоступно отделяют от него эту женщину решёткой запутанных петель. Хорошее
лицо её
становилось неясным за сетью этих слов, они звучали странно, точно она говорила языком, не знакомым ему.
«Культ?» — повторял Матвей смешное слово с недоумением и досадой, а в уши ему назойливо садились всё новые слова: культура, легенда, мистика. Их
становилось всё больше, они окружали рассказчицу скучным облаком, затемняли
лицо её и, точно отодвигая куда-то в сторону, делали странной и чужой.
По росту и походке он сразу догадался, что это странноприемница Раиса, женщина в годах и сильно пьющая, вспомнил, что давно уже её маленькие, заплывшие жиром глаза при встречах с ним сладко щурились, а по жёлтому
лицу, точно масло по горячему блину, расплывалась назойливая усмешка, вспомнил — и ему
стало горько и стыдно.
Постоялка вместе со стулом подвинулась ближе к нему, — он взглянул на неё и испугался:
лицо её сморщилось, точно от боли, а глаза
стали огромными и потемнели.
И
стал объяснять, глядя в её недоумевающее
лицо...
…Прошло дней пять в затаённом ожидании чего-то; постоялка кивала ему головою как будто ласковее, чем прежде, и улыбка её, казалось, мягче
стала, дольше задерживалась на
лице.
Матвей видел, что постоялка точно испугалась чего-то,
лицо её побледнело, вытянулось и как будто
стало злым. Тише, но ещё более настойчиво она сказала...
Вдруг
стало стыдно до озлобления, захотелось схватить себя за волосы, выпрыгнуть в окно и лечь в грязь
лицом, как свинья, или кричать, ругаться…
Она положила крепкие руки свои на плечи ему и, заглядывая в
лицо мокрыми, сияющими глазами,
стала что-то говорить утешительно и торопливо, а он обнял её и, целуя лоб, щёки, отвечал, не понимая и не слыша её слов...
По
лицу его текли серые пьяные слёзы, и Кожемякину вдруг
стало жалко Савку.
Усмехнулся, тряхнул головой, и
лицо его вдруг
стало другим, точно маска свалилась с него.
Лицо у него было в пятнах, из носа текла кровь, он вытирался рукавами, подолом рубахи, и серая рубаха
становилась тёмной.
Лицо Марка Васильева было изменчиво, как осенний день: то сумрачно и старообразно, а то вдруг загорятся, заблестят на нём молодые, весёлые глаза, и весь он
становится другим человеком.
Дядя Марк пришёл через два дня утром, и показалось, как будто в доме выставили рамы, а все комнаты налились бодрым весенним воздухом. Он сразу же остановился перед Шакиром, разглядел его серое
лицо с коротко подстриженными седыми усами и ровной густой бородкой и вдруг заговорил с ним по-татарски. Шакир как будто даже испугался, изумлённо вскинул вверх брови, открыл рот, точно задохнувшись, и, обнажая обломки чёрных, выкрошившихся зубов,
стал смеяться взвизгивающим, радостным смехом.
Дядя Марк хорошо доказывал ему, что человека бить нельзя и не надо, что побои мучат, а не учат. Сначала парень слушал, цепко, точно клещ, впился глазами в дядино
лицо, а потом — покраснел, глаза
стали как финифть на меди, и ворчит...
Вскоре к дяде Марку
стали ходить гости: эта, обыкновенная, Горюшина, откуда-то выгнанный сын соборного дьякона, горбун Сеня Комаровский, а позднее к ним присоединились угреватый и вихрастый Цветаев, служивший в земстве, лысый, весь вытертый и большеносый фельдшер Рогачев да племянница второго соборного попа Капитолина Галатская, толстая, с красным, в малежах [Чаще называют матежами — род крупных, желтоватых веснушек или пятен, особенно, у беременных женщин — Ред.],
лицом, крикливая и бурная.
Он усиленно старался говорить как можно мягче и безобиднее, но видел, что Галатская фыркает и хотя все опять конфузятся, но уже как-то иначе,
лица у всех хмурые и сухие,
лицо же Марка Васильевича
становилось старообразно, непроницаемо, глаза он прятал и курил больше, чем всегда.
Строгий и красивый, он всё повышал голос, и чем громче говорил, тем тише
становилось в комнате. Сконфуженно опустив голову, Кожемякин исподлобья наблюдал за людьми — все смотрели на Максима, только тёмные зрачки горбуна, сократясь и окружённые голубоватыми кольцами белков, остановились на
лице Кожемякина, как бы подстерегая его взгляд, да попадья, перестав работать, положила руки на колени и смотрела поверх очков в потолок.
Кожемякин пристально оглядел дворника и заметил, что
лицо Максима похудело, осунулось, но
стало ещё более независимым и решительным.
Ему показалось, что эта серая, сухая, чужая женщина трижды толкнула его в грудь,
лицо у неё
стало неприятное, осуждающее.
Вдруг окно лопнуло, распахнулось, и, как дым, повалили в баню плотные сизые облака, приподняли, закружив, понесли и бросили в колючие кусты; разбитый, он лежал, задыхаясь и стоная, а вокруг него по кустам шнырял невидимый пёс, рыча и воя; сверху наклонилось чьё-то гладкое, безглазое
лицо, протянулись длинные руки, обняли, поставили на ноги и, мягко толкая в плечи,
стали раскачивать из стороны в сторону, а Савка, кувыркаясь и катаясь по земле, орал...
И сразу
стало тихо, только сердце билось очень быстро, и от этого по телу растекалась опьяняющая слабость. Кожемякин сел на ступени крыльца, отдуваясь, оправляя разорванную рубаху и всклокоченные волосы, приставшие к потному
лицу. По земле ползал Фока, шаря руками, точно плавал, отплёвывался и кряхтел; в сенях суетливо бегали Шакир с полуглухой, зобатой кухаркой.
Пытливо оглядывая толпу склонившихся пред ним людей, глаза его темнели, суживались,
лицо на минуту
становилось строгим и сухим. Потом вокруг тонкого носа и у налимьего рта собирались морщинки, складываясь в успокоительную, мягкую улыбку, холодный блеск глаз таял, из-под седых усов истекал бодрый, ясный, командующий голос...
«Верит», — думал Кожемякин. И всё яснее понимал, что эти люди не могут
стать детьми, не смогут жить иначе, чем жили, — нет мира в их грудях, не на чем ему укрепиться в разбитом, разорванном сердце. Он наблюдал за ними не только тут, пред
лицом старца, но и там, внизу, в общежитии; он знал, что в каждом из них тлеет свой огонь и неслиянно будет гореть до конца дней человека или до опустошения его, мучительно выедая сердцевину.
Люди слушали его речь, и вместе с тенями вечера на
лица их ложилась тень успокоения все
становились глаже, сидели неподвижнее, грузнее, точно поглощённые сновидением наяву.
Иногда вставало в памяти мохнатое
лицо дяди Марка, но оно
становилось всё более отдалённым, расплываясь и отходя в обидное прошлое.
У него потемнело
лицо, а шрам на месте глаза
стал красен, как уголь, и горячий его шёпот понизился до хрипа.
И, близко наклонясь к
лицу Никона, горячо
стал просить...
Поп пришёл и даже испугал его своим видом — казалось, он тоже только что поборол жестокую болезнь:
стал длиннее, тоньше, на костлявом
лице его, в тёмных ямах, неустанно горели почти безумные глаза, от него жарко пахло перегоревшей водкой. Сидеть же как будто вовсе разучился, всё время расхаживал, топая тяжёлыми сапогами, глядя в потолок, оправляя волосы, ряса его развевалась тёмными крыльями, и, несмотря на длинные волосы, он совершенно утратил подобие церковнослужителя.
Встречая в зеркале своё отражение, он видел, что
лицо у него растерянное и унылое, глаза смотрят виновато, ему
становилось жалко себя и обидно, он хмурился, оглядываясь, как бы ища, за что бы взяться, чем сорвать с души серую, липкую паутину.
Он очертил глазом своим сверкающий круг, замкнув в этом круге слушателей, положил руки на стол, вытянул их и напряг, точно вожжи схватив. Рана на
лице его
стала багровой, острый нос потемнел, и всё его копчёное
лицо пошло пятнами, а голос сорвался, захрипел.