Неточные совпадения
Когда старик поднимает голову — на страницы тетради ложится тёмное, круглое пятно, он гладит его пухлой ладонью отёкшей руки и, прислушиваясь
к неровному биению усталого сердца, прищуренными глазами смотрит на белые изразцы печи в
ногах кровати и на большой, во всю стену, шкаф, тесно набитый чёрными книгами.
С некоторого времени его внимание стал тревожно задевать Савка: встречая Палагу на дворе или в кухне, этот белобрысый парень вдруг останавливался, точно врастал в землю и, не двигая ни рукой, ни
ногой, всем телом наклонялся
к ней, точно готовясь упасть, как подрубленное дерево, а поперёк его лица медленно растекалась до ушей узкая, как разрез ножом, улыбка, чуть-чуть открывая жадный оскал зубов.
На лице женщины неподвижно, точно приклеенная, лежала сладкая улыбка, холодно блестели её зубы; она вытянула шею вперёд, глаза её обежали двумя искрами комнату, ощупали постель и, найдя в углу человека, остановились, тяжело прижимая его
к стене. Точно плывя по воздуху, женщина прокрадывалась в угол, она что-то шептала, и казалось, что тени, поднимаясь с пола, хватают её за
ноги, бросаются на грудь и на лицо ей.
Встал, расстегнул ворот рубахи, подошёл
к двери и, ударив женщину кулаком по голове, отпихнул её
ногой.
Зашёл
к Палаге, она была в памяти, только
ноги у неё совсем отнялись.
Избитые мальчишки смеялись друг над другом и тоже дрались; в них не заметно было жалости
к животным; осенью, во время перелёта, они ловили множество певчих птиц и зря мучили их в тесных, грязных клетках; весною ставили пичужкам силки из конского волоса; попадая в тонкую, крепкую петлю, птица билась, ломала себе
ноги и часто умирала, истерзанная.
Суетилась строгая окуровская полиция, заставляя горбатого Самсона собирать осколки костей; картузник едва держался на
ногах с похмелья, вставал на четвереньки, поднимая горб
к небу, складывал кости в лукошко и после каждого куска помахивал рукой в воздухе, точно он пальцы себе ожёг.
А она, тихо подвигаясь
к столу, оглянула его с
ног до головы и спросила...
Деревья садов накрыли и опутали дома тёмными сетями; город казался огромным человеком: пойманный и связанный, полуживой, полумёртвый, лежит он, крепко прижат
к земле, тесно сдвинув
ноги, раскинув длинные руки, вместо головы у него — монастырь, а тонкая, высокая колокольня Николы — точно обломок копья в его груди.
В эти часы одиночества он посменно переживал противоречивые желания. Хотелось что-то сделать и гордо сказать женщине — видишь, какой я? Хотелось просто придти и молча лечь собакой
к её
ногам.
«Никогда я на женщину руки не поднимал, — уж какие были те, и Дунька, и Сашка… разве эта — ровня им! А замучил бы! Милая, пала ты мне на душу молоньей — и сожгла! Побить бы, а после — в
ногах валяться, — слёзы бы твои пил! Вот еду
к Мокею Чапунову, нехорошему человеку, снохачу. Зажгу теперь себя со всех концов — на кой я леший нужен!»
— Я видела из окна, как вы подошли
к дому. Идёмте в сад, познакомлю с хозяйкой, вы знаете — у неё совсем
ноги отнялись!
С нею было боязно, она казалась безумной, а уйти от неё — некуда было, и он всё прижимался спиною
к чему-то, что качалось и скрипело. Вдруг косенькая укусила его в плечо и свалилась на пол, стала биться, точно рыба. Савка схватил её за
ноги и потащил
к двери, крича...
— Молчи! — сказал Кожемякин, ударив его по голове, и прислушался — было тихо, никто не шёл. Дроздов шумно сморкался в подол рубахи, Потом он схватил
ногу хозяина и прижался
к ней мокрым лицом.
Но поняв, что он не то говорит, Кожемякин двинулся
к двери, а Дроздов, точно раздавленный паук, изломанно пополз за ним, хватая его за
ноги и умоляя...
Сеня Комаровский был молчалив. Спрятав голову в плечи, сунув руки в карманы брюк, он сидел всегда вытянув вперёд короткие, маленькие
ноги, смотрел на всех круглыми, немигающими глазами и время от времени медленно растягивал тонкие губы в широкую улыбку, — от неё Кожемякину становилось неприятно, он старался не смотреть на горбуна и — невольно смотрел, чувствуя
к нему всё возрастающее, всё более требовательное любопытство.
Сломав ветку берёзы, она отбросила её прочь, как раз под
ноги горбатому Сене, который подходил
к скамье, ещё издали сняв просаленную, измятую чёрную шляпу.
Кожемякин оглянулся, подошёл
к свинье, с размаха ударил её
ногой в бок, она, взвизгнув, бросилась бежать, а он, окинув пустынную улицу вороватым взглядом, быстро зашагал домой.
Кожемякин задремал, и тотчас им овладели кошмарные видения: в комнату вошла Палага, оборванная и полуголая, с растрёпанными волосами, она на цыпочках подкралась
к нему, погрозила пальцем и, многообещающе сказав: «подожди до света, верно говорю — до света!» перешагнула через него и уплыла в окно; потом его перебросило в поле, он лежал там грудью на земле, что-то острое кололо грудь, а по холмам, в сумраке,
к нему прыгала, хромая на левую переднюю
ногу, чёрная лошадь, прыгала, всё приближаясь, он же, слыша её болезненное и злое ржание, дёргался, хотел встать, бежать и — не мог, прикреплённый
к земле острым колом, пронизавшим тело его насквозь.
Тяжело дыша, красная, в наскоро накинутом платке, одной рукою она отирала лицо и, прижав другую ко груди, неразборчиво говорила, просила о чём-то. Он метнулся
к ней, застёгивая ворот рубахи, отскочил, накинул пиджак, бросился в угол и торопливо бормотал, не попадая
ногами в брюки...
Спустились, почти съехали на
ногах вместе с песком
к реке; под кормой пристани, над бортом синей лодки торчала большая курчавая седая голова.
Кожемякин некоторое время чувствовал себя победителем; голова его приятно кружилась от успеха и вина, но когда он, дружелюбно приглашённый всеми в гости и сам всех пригласив
к себе, вышел на улицу и под
ногами у него захрустел снег — сердце охладело, сжалось в унынии, и невольно с грустью он подумал...
Познакомился он с ним необычно и смешно: пришёл однажды в предвечерний час
к Ревякиным, его встретила пьяная кухарка, на вопрос — дома ли хозяева? — проворчала что-то невнятное, засмеялась и исчезла, а гость прошёл в зал, покашлял, пошаркал
ногами, прислушался, — было тихо.
«
К чему клонит?» — соображал Матвей Савельев, глядя, как человек этот, зажав в колени свои сухие руки, трёт их, двигая
ногами и покачиваясь на стуле.
С этим решением, как бы опасаясь утратить его, он быстро и круто повернул
к «Лиссабону», надеясь встретить там мясника, и не ошибся: отвалясь на спинку стула, надув щёки, Шкалик сидел за столом, играя в карты с Никоном. Ни с кем не здороваясь, тяжело топая
ногами, Кожемякин подошёл
к столу, встал рядом с Посуловым и сказал приглушённым голосом...
Он молча, рюмку за рюмкой, начал глотать водку и, безобразно напившись, свалился в углу на дворе; подошёл
к нему угрюмый Фока с трубкой в зубах, потрогал его
ногой и, шумно вздохнув, пошёл со двора тяжёлым, медленным шагом.
Тиунов отошёл
к дивану, лёг, поджав
ноги, но тотчас вздрогнул, сел и развёл руками, точно поплыл.