Неточные совпадения
Сидели
за столом в малиннике; Савелий Кожемякин тряхнул
головой, вобрал в грудь много воздуха и протянул
руку.
Поп звонко хохотал, вскидывая
голову, как туго взнузданная лошадь; длинные волосы падали ему на угреватые щёки, он откидывал их
за уши, тяжко отдувался и вдруг, прервав смех, смотрел на людей, строго хмурясь, и громко говорил что-нибудь от писания. Вскоре он ушёл, покачиваясь, махая
рукою во все стороны, сопровождаемый старым дьяконом, и тотчас же высокая старуха встала, поправляя на
голове тёмный платок, и начала говорить громко и внушительно...
И, одна
рука в бок, а другая
за поясом, плавно пошёл вдоль горницы, встряхивая
головой.
Подбив под себя красное кумачовое одеяло, мачеха вытянулась, как струна, и, закинув
руки за голову, лежала точно в огне.
Матвею показалось, что кто-то невидимый и сильный схватил его одною холодною
рукою за голову, другою —
за ноги и, заморозив кровь, растягивает тело. Палага крестила его частыми крестами и бормотала...
Слободские относятся к бою серьёзно: они деловито, тесною цепью лезут вверх по остеклевшей горе, цапаясь
голыми руками за куски мёрзлой глины, и покрикивают...
Мишка зорко следит
за противником, иногда он быстро взмахивает правой
рукой — Базунов отскочит, а Мишка будто бы поднял
руку голову почесать.
А она, закинув
руки за голову, тихонько воскликнула...
Ходил он, заложив
руки за спину, как, бывало, отец, тяжело шаркая ногами, согнув спину, спустя
голову, — мысленно раздев любимую женщину, нёс её перед собою, в жарком воздухе ночи, и говорил ей...
«Не пойдёт!» — думал он. И вдруг почувствовал, что её нет в сенях. Тихо и осторожно, как слепой, он вошёл в комнату Палаги, — женщина стояла у окна, глядя в сад, закинув
руки за голову. Он бесшумно вложил крючок в пробой, обнял её
за плечи и заговорил...
Ощущение тошноты и слабости кружило
голову, окутав мысли липким, всё гасящим туманом; придерживаясь
за стену
руками, он дошёл до окна, распахнул ставни и лёг грудью на подоконник.
В двери появился Шакир, с палкой в
руке, палка дрожала, он вытягивал шею, прищурив глаза и оскалив зубы, а
за его плечами возвышалась встрёпанная
голова Максима и белое, сердитое, нахмуренное лицо.
— Этого я не могу, когда женщину бьют! Залез на крышу,
за трубой сижу, так меня и трясёт, того и гляди упаду,
руки дрожат, а снизу: «У-у-у! Бей-й!!» Пух летит, ах ты, господи! И я — всё вижу, не хочу, а не могу глаза закрыть, — всё вижу.
Голое это женское тело треплют.
Строгий и красивый, он всё повышал голос, и чем громче говорил, тем тише становилось в комнате. Сконфуженно опустив
голову, Кожемякин исподлобья наблюдал
за людьми — все смотрели на Максима, только тёмные зрачки горбуна, сократясь и окружённые голубоватыми кольцами белков, остановились на лице Кожемякина, как бы подстерегая его взгляд, да попадья, перестав работать, положила
руки на колени и смотрела поверх очков в потолок.
Прошли в сад, там, в беседке, попадья, закрыв лицо газетой, громко читала о чём-то; прислонясь к ней, сидела Горюшина, а поп, измятый и опухший, полулежал в плетёном кресле, закинув
руки за голову; все были пёстрые от мелких солнечных пятен, лежавших на их одежде.
Набежало множество тёмных людей без лиц. «Пожар!» — кричали они в один голос, опрокинувшись на землю, помяв все кусты, цепляясь друг
за друга, хватая Кожемякина горячими
руками за лицо,
за грудь, и помчались куда-то тесной толпою, так быстро, что остановилось сердце. Кожемякин закричал, вырываясь из крепких объятий горбатого Сени, вырвался, упал, ударясь
головой, и — очнулся сидя, опираясь о пол
руками, весь облепленный мухами, мокрый и задыхающийся.
Но однажды, поднявшись к старцу Иоанну и оглянув толпу, он заметил в ней одинокий, тёмный глаз окуровского жителя Тиунова: прислонясь к стволу сосны, заложив
руки за спину, кривой, склонив
голову набок, не отрываясь смотрел в лицо старца и шевелил тёмными губами. Кожемякин быстро отвернулся, но кривой заметил его и дружелюбно кивнул.
Розовый весь, без шапки, с копной седых волос на
голове, он размахивал
руками и кланялся, точно молясь заре и вызывая солнце, ещё не видное
за лесом.
Сухобаев поднял
голову и стал смотреть в зеркало, приглаживая рыжеватые волосы на
голове, а Никон, закинув
руки за шею, улыбался, говоря...
На другой день она снова явилась, а
за нею, точно на верёвке, опустив
голову, согнувшись, шёл чахоточный певчий. Смуглая кожа его лица, перерезанная уродливым глубоким шрамом, дрожала, губы искривились, тёмные, слепо прикрытые глаза бегали по комнате, минуя хозяина, он встал, не доходя до окна, как межевой столб в поле, и завертел фуражку в
руках так быстро, что нельзя было разобрать ни цвета, ни формы её.
Неточные совпадения
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней на плечо; вдруг Ольга входит, //
За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин
руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
— Признаюсь, — сказал Чичиков, наклоня
голову набок и взявшись
рукою за ручку кресел, — еду я, покамест, не столько по своей нужде, сколько по нужде другого.
На что Чичиков с весьма вежливым наклонением
головы и искренним пожатием
руки отвечал, что он не только с большою охотою готов это исполнить, но даже почтет
за священнейший долг.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой
руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя
за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
— Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла
за руку, а сама
головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!