Неточные совпадения
Он стал разматывать красное полотенце с руки, а Матвей, замирая от
страха и любопытства, принял ковш из рук Власьевны и бросил его, налив себе воды
в сапоги: он увидал, что из отверстия конуры выкинулся гибкий красный язык огня, словно стремясь лизнуть отцовы ноги.
Оставшись на крыльце, мальчик вспомнил, что, кроме
страха перед отцом, он носил
в своей душе ещё нечто тягостное.
Вздрагивая от
страха, мальчик выбрался из пеньки и встал
в дверях амбара, весь опутанный седым волокном. Отец молча отвёл его
в сад, сел там на дёрновой скамье под яблоней, поставил сына между колен себе и невесело сказал...
Матвей любил дьячка и даже
в дни запоя не чувствовал
страха перед ним, а только скорбную жалость.
Страх, стыд и жалость к ней охватили его жаром и холодом; опустив голову, он тихонько пошёл к двери, но вдруг две тёплых руки оторвали его от земли, он прижался щекою к горячему телу, и
в ухо ему полился умоляющий, виноватый шёпот...
Жадный, толстогубый рот Натальи возбуждал
в нём чувство, близкое
страху. Она вела себя бойчее всех, её низкий сладкий голос тёк непрерывною струёю, точно патока, и все мужчины смотрели на неё, как цепные собаки на кость, которую они не могут достать мохнатыми лапами.
В саду собрались все рабочие, огородницы, Власьевна, — Матвей смотрел на них и молчал, изнывая от тяжёлого удивления: они говорили громко, улыбались, шутя друг с другом, и, видимо, никто из них не чувствовал ни
страха, ни отвращения перед кровью, ни злобы против Савки. Над ним посмеивались, рассказывая друг другу об ударах, нанесённых ему.
Полуоткрыв рот, он присматривался к очертаниям её тела и уже без
страха, без стыда, с радостью чувствовал, как разгорается
в нём кровь и сладко кружится голова.
Когда она бесстыдно и зло обнажалась, Кожемякин
в тоске и
страхе закрывал глаза: ему казалось, что все мальчишки и собаки были выношены
в этом серо-жёлтом, мохнатом животе, похожем на унылые древние холмы вокруг города.
Ему казалось, что весь воздух базара пропитан сухой злостью, все пьянеют от неё и острого недоверия друг к другу, все полны
страха быть обманутыми и каждый хочет обмануть — словно здесь, на маленькой площади, между пожарною каланчою и церковною колокольнею,
в полукруге низеньких торговых рядов, сошлись чуждые друг другу, враждебные племена.
— Егда же несть
в сердце человеческом
страха божия — и человека не бе, но скот бесполезный попирает землю!
Он устало завёл глаза. Лицо его морщилось и чернело, словно он обугливался, сжигаемый невидимым огнём. Крючковатые пальцы шевелились, лёжа на колене Матвея, — их движения вводили
в тело юноши холодные уколы
страха.
А
в Балымерах племянник кулака Мокея Чапунова
в петлю полез со
страха перед солдатчиной, но это не помогло: вынули из петли и забрили.
«Хитрюга мальчонок этот! Осторожно надо с ним, а то и высмеет, — никакого
страха не носит он
в себе, суётся везде, словно кутёнок…»
Ему давно не нравился многоречивый, всё знающий человек, похожий на колдуна, не нравился и возбуждал почтение, близкое
страху. Скуластое лицо, спрятанное
в шерстяной массе волос, широконосое и улыбающееся тёмной улыбкой до ушей, казалось хитрым, неверным и нечестным, но было
в нём —
в его едва видных глазах — что-то устойчивое и подчинявшее Матвея. Работал Маркуша плохо, лениво, только клетки делал с любовью, продавал их монахиням и на базаре, а деньги куда-то прятал.
Сунув руки
в карманы, Кожемякин пристально смотрел и чувствовал, что сегодня город будит
в нём не скуку и
страх, как всегда, а что-то новое, неизведанное, жалостливое.
Кожемякин не успел или не решился отказать, встреча была похожа на жуткий сон, сердце сжалось
в трепетном воспоминании о Палаге и тёмном
страхе перед Савкой.
Во тьме ныли и кусались комары, он лениво давил их, неотрывно думая о женщине, простой и кроткой, как Горюшина, красивой и близкой, какой была Евгения
в иные дни; думал и прислушивался, как
в нём разрушается что-то, ощущал, что из хаоса всё настойчивее встаёт знакомая тяжёлая тоска. И вдруг вскочил, весь налившись гневом и
страхом: на дворе зашумело, было ясно, что кто-то лезет через забор.
Встал, выпил квасу и снова, как пьяный, свалился на диван, глядя
в потолок, думая со
страхом и тоскою...
— Нечего тебе тут делать, — угрюмо ответила она, не глядя на него, откачнулась к стене, оперлась о неё широкой спиной и снова завыла,
в явном
страхе, отчаянно и приглушённо...
И, слово за словом, с побеждающей усмешечкой
в тёмных глазах, обласканная мягким светом лампы, она начала плести какие-то спокойные узоры, желая отвести его
в сторону от мыслей о Марфе, разогнать
страх, тяжко осевший
в его груди.
Просидела она почти до полуночи, и Кожемякину жалко было прощаться с нею. А когда она ушла, он вспомнил Марфу, сердце его, снова охваченное
страхом, трепетно забилось, внушая мысль о смерти, стерегущей его где-то близко, — здесь,
в одном из углов, где безмолвно слились тени, за кроватью, над головой, — он спрыгнул на пол, метнулся к свету и — упал, задыхаясь.
Походила по саду и незаметно, не простясь, ушла, а Кожемякин долго сидел один, разглядывая себя, как
в зеркало, и всё более наливаясь
страхом.
Кожемякину хотелось успокоить кривого, он видел, что этот человек мучается, снедаемый тоской и
страхом, но — что сказать ему? И Матвей Савельев молча вздыхал, разводя пальцем по столу узоры. А
в уши ему садился натруженный, сипящий голос...
На его жёлтом лице не отражалось ни радости, ни любопытства, ни
страха, ничего — чем жили люди
в эти дни; глаза смотрели скучно и рассеянно, руки касались вещей осторожно, брезгливо; все при нём как будто вдруг уставали, и невольно грустно думалось, глядя на него, что, пока есть такой человек, при нём ничего хорошего не может быть.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право,
страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой // Не обратился ли
в родной?
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно
в том уверить, //
В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки
в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый
страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Старушка очень полюбила // Совет разумный и благой; // Сочлась — и тут же положила //
В Москву отправиться зимой. // И Таня слышит новость эту. // На суд взыскательному свету // Представить ясные черты // Провинциальной простоты, // И запоздалые наряды, // И запоздалый склад речей; // Московских франтов и Цирцей // Привлечь насмешливые взгляды!.. // О
страх! нет, лучше и верней //
В глуши лесов остаться ей.
Она дрожала и бледнела. // Когда ж падучая звезда // По небу темному летела // И рассыпалася, — тогда //
В смятенье Таня торопилась, // Пока звезда еще катилась, // Желанье сердца ей шепнуть. // Когда случалось где-нибудь // Ей встретить черного монаха // Иль быстрый заяц меж полей // Перебегал дорогу ей, // Не зная, что начать со
страха, // Предчувствий горестных полна, // Ждала несчастья уж она.
«И полно, Таня!
В эти лета // Мы не слыхали про любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со
страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем
в церковь повели.