Неточные совпадения
— Слушай-ка, Варавка хочет перевести
меня на службу в Рязань, а это, брат, не годится
мне. Кто там, в Рязани, будет готовить
меня в университет? Да еще — бесплатно, как Томилин?
«Они
меня не
слушают», — сообразил Клим и рассердился.
—
Послушайте, — обратился к ней Иноков. — От сигары киргизом пахнет. Можно
мне махорки покурить?
Я — в окно буду.
— Можно! — крикнула Телепнева, топнув ногой. —
Я — докажу. Лида,
слушай,
я прочитаю стихи. Вы, Клим, тоже… Впрочем, вы… Ну, все равно…
—
Я и так помню, — успокаиваясь, заявила она и бережливо спрятала листок. — Вот,
слушайте!
— Как все это странно… Знаешь — в школе за
мной ухаживали настойчивее и больше, чем за нею, а ведь
я рядом с нею почти урод. И
я очень обижалась — не за себя, а за ее красоту. Один… странный человек, Диомидов, непросто — Демидов, а — Диомидов, говорит, что Алина красива отталкивающе. Да, так и сказал. Но… он человек необыкновенный, его хорошо
слушать, а верить ему трудно.
— Нет,
я не хочу задеть кого-либо;
я ведь не пытаюсь убедить, а — рассказываю, — ответил Туробоев, посмотрев в окно. Клима очень удивил мягкий тон его ответа. Лютов извивался, подскакивал на стуле, стремясь возражать, осматривал всех в комнате, но, видя, что Туробоева
слушают внимательно, усмехался и молчал.
— Почему вы смеетесь? Ведь Клим сказал правду, только
я не хочу
слушать.
— Вчера, на ярмарке, Лютов читал мужикам стихи Некрасова, он удивительно читает, не так красиво, как Алина, но — замечательно!
Слушали его очень серьезно, но потом лысенький старичок спросил: «А плясать — умеешь?
Я, говорит, думал, что вы комедианты из театров». Макаров сказал: «Нет, мы просто — люди». — «Как же это так — просто? Просто людей — не бывает».
Одетый в подобие кадетской курточки, сшитой из мешочного полотна, Иноков молча здоровался и садился почему-то всегда неуютно, выдвигая стул на средину комнаты. Сидел,
слушая музыку, и строгим взглядом осматривал вещи, как бы считая их. Когда он поднимал руку, чтоб поправить плохо причесанные волосы, Клим читал на боку его курточки полусмытое синее клеймо: «Первый сорт. Паровая мельница
Я. Башкирова».
Трижды
слушал я его и спорил, а преобороть устойчивость мысли его — не мог однако.
— Расстригут
меня — пойду работать на завод стекла, займусь изобретением стеклянного инструмента. Семь лет недоумеваю: почему стекло не употребляется в музыке? Прислушивались вы зимой, в метельные ночи, когда не спится, как стекла в окнах поют?
Я, может быть, тысячу ночей
слушал это пение и дошел до мысли, что именно стекло, а не медь, не дерево должно дать нам совершенную музыку. Все музыкальные инструменты надобно из стекла делать, тогда и получим рай звуков. Обязательно займусь этим.
—
Я пойду,
послушаю: не плачет ли?
Нет, говорю, это
мне не нравится,
я привык музыку
слушать ушами.
— Да, — отозвался брат, не глядя на него. — Но
я подобных видел. У народников особый отбор. В Устюге был один студент, казанец. Замечательно
слушали его, тогда как
меня… не очень! Странное и стеснительное у
меня чувство, — пробормотал он. — Как будто
я видел этого парня в Устюге, накануне моего отъезда. Туда трое присланы, и он между ними. Удивительно похож.
— Вот такой — этот настоящий русский, больше, чем вы обе, —
я так думаю. Вы помните «Золотое сердце» Златовратского! Вот! Он удивительно говорил о начальнике в тюрьме, да! О, этот может много делать! Ему будут
слушать, верить, будут любить люди. Он может… как говорят? — может утешивать. Так? Он — хороший поп!
—
Слушай, дядя, чучело, идем, выпьем, милый! Ты — один,
я — один, два! Дорого у них все, ну — ничего! Революция стоит денег — ничего! Со-обралися м-мы… — проревел он в ухо Клима и, обняв, поцеловал его в плечо...
— Нет,
я не люблю мышления пословицами. Не люблю. Ты
послушай когда-нибудь, как повар беседует с Митрофановым.
— Рабочие и о нравственном рубле
слушали молча, покуривают, но не смеются, — рассказывала Татьяна, косясь на Сомову. — Вообще там, в разных местах, какие-то люди собирали вокруг себя небольшие группы рабочих, уговаривали. Были и бессловесные зрители; в этом качестве присутствовал Тагильский, — сказала она Самгину. —
Я очень боялась, что он
меня узнает. Рабочие узнавали сразу: барышня! И посматривают на
меня подозрительно… Молодежь пробовала в царь-пушку залезать.
—
Я поражена, Клим, — говорила Варвара. — Третий раз
слушаю, — удивительно ты рассказываешь! И каждый раз новые люди, новые детали. О, как прав тот, кто первый сказал, что высочайшая красота — в трагедии!
— Значит — ложная тревога, — сказал Макаров, подходя к Самгину и глядя на часы в руке. —
Мне пора на работу, до свидания! На днях зайду еще.
Слушай, — продолжал он, понизив голос, — обрати внимание на рыжего мальчишку — удивительно интересен!
— Дальше
я не пойду, — шепнул Самгин, дойдя до угла, за которым его побили. Варвара пошла дальше, а он остановился,
послушал, как скрипят полозья саней по обнаженным камням, подумал, что надо бы зайти в зеленый домик, справиться о Любаше, но пошел домой.
— А ты что, нарядился мужиком, болван? — закричал он на человека в поддевке. —
Я мужиков — порю! Понимаешь? Песенки
слушаете, картеж, биллиарды, а у
меня люди обморожены, черт вас возьми! И
мне — отвечать за них.
— А
я собралась на панихиду по губернаторе. Но время еще есть. Сядем.
Послушай, Клим,
я ничего не понимаю! Ведь дана конституция, что же еще надо? Ты постарел немножко: белые виски и очень страдальческое лицо. Это понятно — какие дни! Конечно, он жестоко наказал рабочих, но — что ж делать, что?
— Слушай-ко, что
я тебе скажу, — заговорила Марина, гремя ключами, становясь против его. И, каждым словом удивляя его, она деловито предложила: не хочет ли он обосноваться здесь, в этом городе? Она уверена, что ему безразлично, где жить…
— Слушай-ко, явился молодой Турчанинов, надобно его утвердить в правах наследства на Отрадное и ввести во владение, — чувствуешь?
Я похлопочу, чтоб в суде шевелились быстро. Лидия, кажется, решила купить имение.
— Забавный какой мальчуган! Ты
послушай, что он Валентину наговорит, потом расскажешь
мне, смеяться будем. Ну, до свиданья, хмурый человек! Фу, фу жара какая!..
— Головастик этот, Томилин, читал и здесь года два тому назад,
слушала я его. Тогда он немножко не так рассуждал, но уже можно было предвидеть, что докатится и до этого. Теперь ему надобно будет православие возвеличить. Религиозные наши мыслители из интеллигентов неизбежно упираются лбами в двери казенной церкви, — простой, сыромятный народ самостоятельнее, оригинальнее. — И, прищурясь, усмехаясь, она сказала: — Грамотность — тоже не всякому на пользу.
— О, нет, что вы! — возразил Самгин. —
Я молчу, потому что внимательно
слушаю…
— Что — знали?
Я — тоже. В юности. Привлекалась по делу народоправцев — Марк Натансон, Ромась, Андрей Лежава. Вела себя — неважно…
Слушайте — ну его к черту, этот балаган! Идемте в трактир, посидим. Событие. Потолкуем.
— Поболталась
я в Москве, в Питере. Видела и слышала в одном купеческом доме новоявленного пророка и водителя умов. Помнится, ты
мне рассказывал о нем: Томилин, жирный, рыжий, весь в масляных пятнах, как блинник из обжорки.
Слушали его поэты, адвокаты, барышни всех сортов, раздерганные умы, растрепанные души. Начитанный мужик и крепко обозлен: должно быть, честолюбие не удовлетворено.
—
Послушай, — прервал ее Самгин и заговорил тихо, поспешно и очень заботливо выбирая слова: — Ты женщина исключительно интересная, необыкновенная, — ты знаешь это.
Я еще не встречал человека, который возбуждал бы у
меня такое напряженное желание понять его… Не сердись, но…
— Слушайте-ко, Самгин, — раздался над головой его сиповатый, пониженный голос Попова, — тут тесть мой сидит, интересная фигура, богатейший человечище!
Я сказал ему, что вы поверенный Зотовой, а она — старая знакомая его. Он хочет познакомиться с вами…
«Все, кроме самих себя, — думал Самгин. —
Я предпочитаю монологи, их можно
слушать не возражая, как
слушаешь шум ветра. Это не обязывает
меня иметь в запасе какие-то истины и напрягаться, защищая их сомнительную святость…»
—
Слушайте…
Я возобновляю мое предложение. Достаньте
мне проект договора.
Я иду до пяти тысяч, понимаете?
—
Я не желаю
слушать, — крикнул он, заикаясь от возмущения. — Вы с ума сошли…
— Однако купцы
слушали его, точно он им рассказывал об операциях министерства финансов. Конечно, удивление невежд — стоит дешево, но — интеллигенция-то как испугалась, Самгин, а? — спросил он, раздвинув рот, обнажив желтые зубы. —
Я не про Аркашку, он — дурак, дураки ничего не боятся, это по сказкам известно.
Я вообще про интеллигентов. Испугались. Литераторы как завыли, а?
— Не на чем. Ты — уродливо умен, так
я тебя вижу издавна, с детства. Но —
слушай, Клим Иванович,
я не… весь чувствую, что
мне надо быть богатым. Иногда — даже довольно часто —
мне противно представить себя богатым, вот эдакого, на коротеньких ножках. Будь
я красив,
я уже давно был бы первостатейным мерзавцем. Ты — веришь
мне?
— Так вот, — послушно начал Юрин, — у
меня и сложилось такое впечатление: рабочие, которые особенно любили
слушать серьезную музыку, — оказывались наиболее восприимчивыми ко всем вопросам жизни и, разумеется, особенно — к вопросам социальной экономической политики.
—
Я очень люблю все такое. Читать — не люблю, а
слушать готова всегда.
Я — страх люблю. Приятно, когда мураши под кожей бегают. Ну, еще что-нибудь расскажите.
— Иван Пращев, офицер, участник усмирения поляков в 1831 году, имел денщика Ивана Середу. Оный Середа, будучи смертельно ранен, попросил Пращева переслать его, Середы, домашним три червонца. Офицер сказал, что пошлет и даже прибавит за верную службу, но предложил Середе: «Приди с того света в день, когда
я должен буду умереть». — «
Слушаю, ваше благородие», — сказал солдат и помер.
—
Послушай,
я заказал гуся, гуся! Го-го-го, — понял?
— Скушно говорит старец, — не стесняясь, произнес толстый человек и обратился к Диомидову, который стоял, воткнув руки в стол, покачиваясь, пережидая шум: —
Я тебя, почтенный, во Пскове
слушал, в третьем году, ну, тогда ты — ядовито говорил!
«Как же
я встану и пойду?» — соображал он,
слушая настойчивый голосок...
— Н-да.
Я, как
слушал его, думал: «Тебе, шельме, два десятка лет и то — много, а
мне сорок пять!»
«Пытался он втиснуть
меня в это дело и утопить в нем или — спасал?» — подумал Клим Иванович,
слушая бесцеремонную речь.
—
Я те задам! — проворчал Тагильский, облизнул губы, сунул руки в карманы и осторожно, точно кот, охотясь за птицей, мелкими шагами пошел на оратора, а Самгин «предусмотрительно» направился к прихожей, чтоб,
послушав Тагильского, в любой момент незаметно уйти. Но Тагильский не успел сказать ни слова, ибо толстая дама возгласила...
—
Я не персонально про вас, а — вообще о штатских, об интеллигентах. У
меня двоюродная сестра была замужем за революционером. Студент-горняк, башковатый тип. В седьмом году сослали куда-то… к черту на кулички.
Слушайте: что вы думаете о царе? Об этом жулике Распутине, о царице? Что — вся эта чепуха — правда?
«
Я не первый раз вижу, как убивают», — напомнил он себе, но это не помогло, и, согнувшись над столом, он глотал остывший, противный чай,
слушая пониженные голоса.