Неточные совпадения
Кутузов промычал что-то, а Клим бесшумно спустился вниз и снова зашагал вверх по лестнице, но
уже торопливо и твердо. А когда он вошел на площадку — на ней никого не было. Он очень возжелал немедленно рассказать брату
этот диалог, но, подумав, решил, что
это преждевременно: роман обещает быть интересным, герои его все такие плотные, тельные. Их телесная плотность особенно возбуждала любопытство Клима. Кутузов и брат, вероятно, поссорятся, и
это будет полезно для брата,
слишком подчиненного Кутузову.
«Да, эволюция! Оставьте меня в покое. Бесплодные мудрствования — как
это? Grübelsucht. Почему я обязан думать о мыслях, людях, событиях, не интересных для меня, почему? Я все время чувствую себя в чужом платье: то
слишком широкое, оно сползает с моих плеч, то,
узкое, стесняет мой рост».
Изложив свои впечатления в первый же день по приезде, она
уже не возвращалась к ним, и скоро Самгин заметил, что она сообщает ему о своих делах только из любезности, а не потому, что ждет от него участия или советов. Но он был
слишком занят собою, для того чтоб обижаться на нее за
это.
—
Это — счастливо, — говорил он, идя рядом. — А я думал: с кем бы поболтать? О вас я не думал.
Это —
слишком высоко для меня. Но
уж если вы — пусть будет так!
Затем он вспомнил, как неудобно было лежать в постели рядом с нею, — она занимала
слишком много места, а кровать
узкая. И потом
эта ее манера бережно укладывать груди в лиф…
— Революция мне чужда, но они —
слишком! Ведь еще неизвестно, на чьей стороне сила, а они
уже кричат: бить, расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь… мстители! А
этот Стратонов — нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура! Бык…
— Я видел в Берлине театр Станиславского. Очень оригинально! Но, знаете,
это слишком серьезно для театра и
уже не так — театр, как… — Приподняв плечи, он развел руками и — нашел слово...
Затем он подумал, что вокруг
уже слишком тихо для человека. Следовало бы, чтоб стучал маятник часов, действовал червяк-древоточец, чувствовалась бы «жизни мышья беготня». Напрягая слух, он уловил шорох листвы деревьев в парке и вспомнил, что кто-то из литераторов приписал
этот шорох движению земли в пространстве.
Он пережил
слишком много, и хотя его разум сильно устал «регистрировать факты», «системы фраз», но не утратил
эту уже механическую, назойливую и бесплодную привычку.
— Здесь очень много русских, и — представь? — на днях я, кажется, видела Алину, с
этим ее купцом. Но мне
уже не хочется бесконечных русских разговоров. Я
слишком много видела людей, которые все знают, но не умеют жить. Неудачники, все неудачники. И очень озлоблены, потому что неудачники. Но — пойдем в дом.
Было очень приятно напомнить себе, что, закончив
это дело, он освобождается от неизбежности частых встреч с Еленой, которая
уже несколько тяготила своей близостью, а иногда и обижала
слишком бесцеремонным,
слишком фамильярным отношением к нему.
Неточные совпадения
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно
уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!)
слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в
это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да только
уж слишком новое и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее
этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще и в ночное время.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной.
Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще
слишком просторно. Тут
уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
Он
уже хотел было выразиться в таком духе, что, наслышась о добродетели и редких свойствах души его, почел долгом принести лично дань уважения, но спохватился и почувствовал, что
это слишком.
Эти последние слова, после всего прежде сказанного и так похожего на отречение, были
слишком уж неожиданны. Раскольников весь задрожал, как будто пронзенный.