Неточные совпадения
— Мама,
что значит: «Не пожелай жены ближнего
твоего»?
— Павля все знает, даже больше,
чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому
что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится,
что папа знаком с другими дамами и с
твоей мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— Он даже перестал дружиться с Любой, и теперь все с Варей, потому
что Варя молчит, как дыня, — задумчиво говорила Лидия. — А мы с папой так боимся за Бориса. Папа даже ночью встает и смотрит — спит ли он? А вчера
твоя мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
— Не сомневаясь в благоразумии
твоем, скажу однако,
что ты имеешь товарищей, которые способны компрометировать тебя. Таков, назову, Иван Дронов, и таков есть Макаров. Сказал.
— Молчи! — крикнула Лидия, топнув ногою. — Это не
твое дело, не тебя обманывают. И папа не обманывает, а потому
что боится…
— Несколько странно,
что Дронов и этот растрепанный, полуумный Макаров —
твои приятели. Ты так не похож на них. Ты должен знать,
что я верю в
твою разумность и не боюсь за тебя. Я думаю,
что тебя влечет к ним их кажущаяся талантливость. Но я убеждена,
что эта талантливость — только бойкость и ловкость.
— Я понимаю,
что с
твоей исключительной вдумчивостью тебе трудно.
— Это значит,
что в
твоем поведении я не вижу ничего хорошего…
— Слышала я,
что товарищ
твой стрелял в себя из пистолета. Из-за девиц, из-за баб многие стреляются. Бабы подлые, капризные. И есть у них эдакое упрямство… не могу сказать какое. И хорош мужчина, и нравится, а — не тот. Не потому не тот,
что беден или некрасив, а — хорош, да — не тот!
— Насколько ты, с
твоей сдержанностью, аристократичнее других! Так приятно видеть,
что ты не швыряешь своих мыслей, знаний бессмысленно и ненужно, как это делают все, рисуясь друг перед другом! У тебя есть уважение к тайнам
твоей души, это — редко. Не выношу людей, которые кричат, как заплутавшиеся в лесу слепые. «Я, я, я», — кричат они.
— С ума ты сходишь! И
чего смотрит
твой доктор? Ведь это самоубийство!
— Кстати, знаете, Туробоев, меня издавна оскорбляло известное циническое ругательство. Откуда оно? Мне кажется,
что в глубокой древности оно было приветствием, которым устанавливалось кровное родство. И — могло быть приемом самозащиты. Старый охотник говорил: поял
твою мать — молодому, более сильному. Вспомните встречу Ильи Муромца с похвальщиком…
— Помнишь, отец
твой говорил,
что все люди привязаны каждый на свою веревочку и веревочка сильнее их?
— Возьмем на прицел глаза и ума такое происшествие: приходят к молодому царю некоторые простодушные люди и предлагают: ты бы,
твое величество, выбрал из народа людей поумнее для свободного разговора, как лучше устроить жизнь. А он им отвечает: это затея бессмысленная. А водочная торговля вся в его руках. И — всякие налоги. Вот о
чем надобно думать…
— Ты — умный, но — чего-то не понимаешь. Непонимающие нравятся мне больше понимающих, но ты… У тебя это не так. Ты хорошо критикуешь, но это стало
твоим ремеслом. С тобою — скучно. Я думаю,
что и тебе тоже скоро станет скучно.
— По человечеству — жалко, — продолжал Клим, обращаясь к Лютову. — Представь,
что на
твоей свадьбе случилось бы несчастие…
— Разве ты со зла советовал мне читать «Гигиену брака»? Но я не читала эту книгу, в ней ведь, наверное, не объяснено, почему именно я нужна тебе для
твоей любви? Это — глупый вопрос? У меня есть другие, глупее этого. Вероятно, ты прав: я — дегенератка, декадентка и не гожусь для здорового, уравновешенного человека. Мне казалось,
что я найду в тебе человека, который поможет… впрочем, я не знаю,
чего ждала от тебя.
— В записках местного жителя Афанасия Дьякова, частию опубликованных мною в «Губернских ведомостях», рассказано,
что швед пушкарь Егор — думать надо Ингвар, сиречь, упрощенно, Георг — Игорь, — отличаясь смелостью характера и простотой души, сказал Петру Великому, когда суровый государь этот заглянул проездом в город наш: «Тебе, царь, кузнечному да литейному делу выучиться бы, в деревянном царстве
твоем плотников и без тебя довольно есть».
— Я не знаю, может быть, это верно,
что Русь просыпается, но о
твоих учениках ты, Петр, говоришь смешно. Так дядя Хрисанф рассказывал о рыбной ловле: крупная рыба у него всегда срывалась с крючка, а домой он приносил костистую мелочь, которую нельзя есть.
— Вообразить не могла,
что среди вашего брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился,
что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с
твоими данными?» И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
— Ты чувствуешь себя призванной размещать людей сообразно
твоим… вкусам,
что ли?
— Редактор морщится и от
твоих заметок, находит,
что ты слишком мягок с декадентами, символистами — как их там?
Самгин слушал философические изъявления Митрофанова и хмурился, опасаясь,
что Варвара догадается о профессии постояльца. «Так вот
чем занят
твой человек здравого смысла», — скажет она. Самгин искал взгляда Ивана Петровича, хотел предостерегающе подмигнуть ему, а тот, вдохновляясь все более, уже вспотел, как всегда при сильном волнении.
Присмотрелся дьявол к нашей жизни,
Ужаснулся и — завыл со страха:
— Господи!
Что ж это я наделал?
Одолел тебя я, — видишь, боже?
Сокрушил я все
твои законы,
Друг ты мой и брат мой неудачный,
Авель ты…
— И потом еще картина: сверху простерты две узловатые руки зеленого цвета с красными ногтями, на одной — шесть пальцев, на другой — семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек снял с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам. Художник объяснил,
что картина названа: «В руки
твои предаю дух мой». А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.
— Ты забыла,
что ушел я с
твоего соизволения, — сказал он вслед ей и подумал: «Растрепана, как…»
— А
что на тебя смотреть, ты — девка? Наплевать мне в
твои очки!
«Он делает не то,
что все, а против всех. Ты делаешь, не веруя. Едва ли даже ты ищешь самозабвения. Под всею путаницей
твоих размышлений скрыто живет страх пред жизнью, детский страх темноты, которую ты не можешь, не в силах осветить. Да и мысли
твои — не
твои. Найди, назови хоть одну, которая была бы
твоя, никем до тебя не выражена?»
— Исконно русское, народное. А вы —
что придумали? Конституцию?
Чем же и как поможет конституция смертной-то скуке
твоей?
— Зря ты, Клим Иванович, ежа предо мной изображаешь, — иголочки
твои не страшные, не колют. И напрасно ты возжигаешь огонь разума в сердце
твоем, — сердце у тебя не горит, а — сохнет. Затрепал ты себя — анализами,
что ли, не знаю уж
чем! Но вот
что я знаю: критически мыслящая личность Дмитрия Писарева, давно уже лишняя в жизни, вышла из моды, — критика выродилась в навязчивую привычку ума и — только.
— Слушай-ко, нелюдимость
твоя замечена, и, пожалуй, это вредно тебе. Считают тебя эдаким, знаешь, таинственным деятелем, который — не то чтобы прячется, а — выжидает момента. Ходит слушок,
что за тобой числятся некоторые подвиги, будто руководил ты Московским восстанием и продолжаешь чем-то руководить.
— Меня? Разве я за настроения моего поверенного ответственна? Я говорю в
твоих интересах. И — вот
что, — сказала она, натягивая перчатку на пальцы левой руки, — ты возьми-ка себе Мишку, он тебе и комнаты приберет и книги будет в порядке держать, — не хочешь обедать с Валентином — обед подаст. Да заставил бы его и бумаги переписывать, — почерк у него — хороший. А мальчишка он — скромный, мечтатель только.
— Ну — довольно! Я тебе покаялась, исповедовалась, теперь ты знаешь, кто я. Уж разреши просить, чтобы все это — между нами. В скромность, осторожность
твою я, разумеется, верю, знаю,
что ты — конспиратор, умеешь молчать и о себе и о других. Но — не проговорись как-нибудь случайно Валентину, Лидии.
— Я ненавижу поповское православие, мой ум направлен на слияние всех наших общин — и сродных им — в одну. Я — христианство не люблю, — вот
что! Если б люди
твоей… касты,
что ли, могли понять,
что такое христианство, понять его воздействие на силу воли…
— Ты хочешь напомнить: «
Что у трезвого — на уме, у пьяного — на языке»? Нет, Валентин — фантазер, но это для него слишком тонко. Это —
твоя догадка, Клим Иванович. И — по лицу вижу —
твоя!
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да —
что ты говоришь, подумай! Я буду говорить с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия
твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
— Ты меня ни о
чем не спрашивай, а
что надобно тебе знать — я сама скажу. Не обижайся. Можешь думать,
что я играю… от скуки, или еще
что. Это —
твое право.
— Говорил,
что все люди для тебя безразличны, ты презираешь людей. Держишь — как песок в кармане — умишко второго сорта и швыряешь в глаза людям, понемногу, щепотками, а настоящий
твой ум прячешь до времени, когда тебя позовут в министры…
«Сомнения и возражения
твои наивны, а так как я знаю,
что ты — человек умный, то чувствую,
что наивность искусственна.
— Не всех, однако. Нет, не всех. Ты — не сердись на меня, если я грубо сказал. Дело в том,
что завидую я тебе, спокойствию
твоему завидую. Иной раз думается,
что ты хранишь мудрость
твою, как девственность. Пачкать ее не хочешь.
Ты хороший, я знаю,
что в корне — хороший, но мне стыдно,
что я должна кормить, поить
твоих гостей и в этом все для меня.
—
Что ты — спал? — хрипло спросил Дронов, задыхаясь, кашляя; уродливо толстый, с выпученным животом, он, расстегивая пальто, опустив к ногам своим тяжелый пакет, начал вытаскивать из карманов какие-то свертки, совать их в руки Самгина. — Пища, — объяснил он, вешая пальто. — Мне эта
твоя толстая дурында сказала,
что у тебя ни зерна нет.