Неточные совпадения
Учитель встречал детей молчаливой, неясной улыбкой; во всякое время дня он казался человеком только что проснувшимся. Он тотчас ложился вверх лицом на койку, койка уныло скрипела. Запустив пальцы рук в рыжие, нечесанные космы жестких
и прямых волос, подняв к потолку расколотую, медную бородку, не глядя на
учеников, он спрашивал
и рассказывал тихим голосом, внятными словами, но Дронов находил, что
учитель говорит «из-под печки».
— Ты что, Клим? — быстро спросила мать,
учитель спрятал руки за спину
и ушел, не взглянув на
ученика.
Климу предшествовала репутация мальчика исключительных способностей, она вызывала обостренное
и недоверчивое внимание
учителей и любопытство
учеников, которые ожидали увидеть в новом товарище нечто вроде маленького фокусника.
Он снова молчал, как будто заснув с открытыми глазами. Клим видел сбоку фарфоровый, блестящий белок, это напомнило ему мертвый глаз доктора Сомова. Он понимал, что, рассуждая о выдумке,
учитель беседует сам с собой, забыв о нем,
ученике.
И нередко Клим ждал, что вот сейчас
учитель скажет что-то о матери, о том, как он в саду обнимал ноги ее. Но
учитель говорил...
Но иногда рыжий пугал его: забывая о присутствии
ученика, он говорил так много, долго
и непонятно, что Климу нужно было кашлянуть, ударить каблуком в пол, уронить книгу
и этим напомнить
учителю о себе. Однако
и шум не всегда будил Томилина, он продолжал говорить, лицо его каменело, глаза напряженно выкатывались,
и Клим ждал, что вот сейчас Томилин закричит, как жена доктора...
Избалованный ласковым вниманием дома, Клим тяжко ощущал пренебрежительное недоброжелательство
учителей. Некоторые были физически неприятны ему: математик страдал хроническим насморком, оглушительно
и грозно чихал, брызгая на
учеников, затем со свистом выдувал воздух носом, прищуривая левый глаз; историк входил в класс осторожно, как полуслепой,
и подкрадывался к партам всегда с таким лицом, как будто хотел дать пощечину всем
ученикам двух первых парт, подходил
и тянул тоненьким голосом...
Было несколько похоже на гимназию, с той однако разницей, что
учителя не раздражались, не кричали на
учеников, но преподавали истину с несомненной
и горячей верой в ее силу.
— Странный, не правда ли? — воскликнула Лидия, снова оживляясь. Оказалось, что Диомидов — сирота, подкидыш; до девяти лет он воспитывался старой девой, сестрой
учителя истории, потом она умерла,
учитель спился
и тоже через два года помер, а Диомидова взял в
ученики себе резчик по дереву, работавший иконостасы. Проработав у него пять лет, Диомидов перешел к его брату, бутафору, холостяку
и пьянице, с ним
и живет.
Клим улыбнулся, внимательно следя за мягким блеском бархатных глаз; было в этих глазах нечто испытующее, а в тоне Прейса он слышал
и раньше знакомое ему сознание превосходства
учителя над
учеником. Вспомнились слова какого-то антисемита из «Нового времени»: «Аристократизм древней расы выродился у евреев в хамство».
Раздражаемый ею, он, должно быть, отвечал невпопад, он видел это по улыбкам молодежи
и по тому, что кто-то из солидных людей стал бестактно подсказывать ему ответы, точно добросердечный
учитель ученику на экзамене.
Все, что говорил Турчанинов, он говорил совершенно серьезно, очень мило
и тем тоном, каким говорят молодые
учителя, первый раз беседуя с
учениками старших классов. Между прочим, он сообщил, что в Париже самые лучшие портные
и самые веселые театры.
Неточные совпадения
Бывшие
ученики его, умники
и остряки, в которых ему мерещилась беспрестанно непокорность
и заносчивое поведение, узнавши об жалком его положении, собрали тут же для него деньги, продав даже многое нужное; один только Павлуша Чичиков отговорился неимением
и дал какой-то пятак серебра, который тут же товарищи ему бросили, сказавши: «Эх ты, жила!» Закрыл лицо руками бедный
учитель, когда услышал о таком поступке бывших
учеников своих; слезы градом полились из погасавших очей, как у бессильного дитяти.
— Спутать, спутать, —
и ничего больше, — отвечал философ, — ввести в это дело посторонние, другие обстоятельства, которые запутали <бы> сюда
и других, сделать сложным —
и ничего больше.
И там пусть приезжий петербургский чиновник разбирает. Пусть разбирает, пусть его разбирает! — повторил он, смотря с необыкновенным удовольствием в глаза Чичикову, как смотрит
учитель ученику, когда объясняет ему заманчивое место из русской грамматики.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил
учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», —
и всегда рассказывавший с наслаждением в лице
и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из
учеников в течение круглого года не кашлянул
и не высморкался в классе
и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Этот страшный
учитель, у которого на кафедре всегда лежало два пучка розг
и половина слушателей стояла на коленях, сделал Ивана Федоровича аудитором, [Аудитор — старший
ученик, помогающий
учителю.] несмотря на то что в классе было много с гораздо лучшими способностями.
Решив, что всё существующее зло происходит от необразованности народа, он, выйдя из университета, сошелся с народниками, поступил в село
учителем и смело проповедывал
и ученикам и крестьянам всё то, что считал справедливым,
и отрицал то, что считал ложным.