Неточные совпадения
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности в процессе творчества истории», — критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь
с Спенсером, что «из свинцовых инстинктов не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали силы и таланты свои на «самопознании», на
вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время — не время широких задач».
И, являясь к рыжему учителю, он впивался в него, забрасывая
вопросами по закону божьему, самому скучному предмету для Клима. Томилин выслушивал
вопросы его
с улыбкой, отвечал осторожно, а когда Дронов уходил, он, помолчав минуту, две, спрашивал Клима словами Глафиры Варавки...
Она и Варавка становились все менее видимы Климу, казалось, что они и друг
с другом играют в прятки; несколько раз в день Клим слышал
вопросы, обращенные к нему или к Малаше, горничной...
— Но нигде в мире
вопрос этот не ставится
с такою остротой, как у нас, в России, потому что у нас есть категория людей, которых не мог создать даже высококультурный Запад, — я говорю именно о русской интеллигенции, о людях, чья участь — тюрьма, ссылка, каторга, пытки, виселица, — не спеша говорил этот человек, и в тоне его речи Клим всегда чувствовал нечто странное, как будто оратор не пытался убедить, а безнадежно уговаривал.
Его все слушали внимательно, а Дронов — жадно приоткрыв рот и не мигая — смотрел в неясное лицо оратора
с таким напряжением, как будто ждал, что вот сейчас будет сказано нечто, навсегда решающее все
вопросы.
— Этому
вопросу нет места, Иван. Это — неизбежное столкновение двух привычек мыслить о мире. Привычки эти издревле
с нами и совершенно непримиримы, они всегда будут разделять людей на идеалистов и материалистов. Кто прав? Материализм — проще, практичнее и оптимистичней, идеализм — красив, но бесплоден. Он — аристократичен, требовательней к человеку. Во всех системах мышления о мире скрыты, более или менее искусно, элементы пессимизма; в идеализме их больше, чем в системе, противостоящей ему.
Клим знал, что на эти
вопросы он мог бы ответить только словами Томилина, знакомыми Макарову. Он молчал, думая, что, если б Макаров решился на связь
с какой-либо девицей, подобной Рите, все его тревоги исчезли бы. А еще лучше, если б этот лохматый красавец отнял швейку у Дронова и перестал бы вертеться вокруг Лидии. Макаров никогда не спрашивал о ней, но Клим видел, что, рассказывая, он иногда, склонив голову на плечо, смотрит в угол потолка, прислушиваясь.
Лидия вернулась
с прогулки незаметно, а когда сели ужинать, оказалось, что она уже спит. И на другой день
с утра до вечера она все как-то беспокойно мелькала, отвечая на
вопросы Веры Петровны не очень вежливо и так, как будто она хотела поспорить.
Поболтав
с дочерью,
с Климом, он изругал рабочих, потом щедро дал им на чай и уехал куда-то, а Лидия ушла к себе наверх, притаилась там, а за вечерним чаем стала дразнить Таню Куликову
вопросами...
Та грубоватость, которую Клим знал в ней
с детства, теперь принимала формы, смущавшие его своей резкостью. Говорить
с Лидией было почти невозможно, она и ему ставила тот же
вопрос...
Он вдруг остановился среди комнаты, скрестив руки на груди, сосредоточенно прислушиваясь, как в нем зреет утешительная догадка: все, что говорит Нехаева, могло бы служить для него хорошим оружием самозащиты. Все это очень твердо противостоит «кутузовщине». Социальные
вопросы ничтожны рядом
с трагедией индивидуального бытия.
— Меня эти
вопросы не задевают, я смотрю
с иной стороны и вижу: природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел, как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках. За что?
Бездействующий разум не требовал и не воскрешал никаких других слов. В этом состоянии внутренней немоты Клим Самгин перешел в свою комнату, открыл окно и сел, глядя в сырую тьму сада, прислушиваясь, как стучит и посвистывает двухсложное словечко. Туманно подумалось, что, вероятно, вот в таком состоянии угнетения бессмыслицей земские начальники сходят
с ума.
С какой целью Дронов рассказал о земских начальниках? Почему он, почти всегда, рассказывает какие-то дикие анекдоты? Ответов на эти
вопросы он не искал.
Жалобы Лютова он слушал
с удовольствием, даже раза два усмехнулся. Ему казалось, что на месте Макарова он говорил бы умнее, а на
вопрос Лютова...
Клим удивлялся. Он не подозревал, что эта женщина умеет говорить так просто и шутливо. Именно простоты он не ожидал от нее; в Петербурге Спивак казалась замкнутой, связанной трудными думами. Было приятно, что она говорит, как со старым и близким знакомым. Между прочим она спросила:
с дровами сдается флигель или без дров, потом поставила еще несколько очень житейских
вопросов, все это легко, мимоходом.
«Нет, она совершенно не похожа на женщину, какой я ее видел в Петербурге», — думал Самгин,
с трудом уклоняясь от ее настойчивых
вопросов.
Он не забыл о том чувстве,
с которым обнимал ноги Лидии, но помнил это как сновидение. Не много дней прошло
с того момента, но он уже не один раз спрашивал себя: что заставило его встать на колени именно пред нею? И этот
вопрос будил в нем сомнения в действительной силе чувства, которым он так возгордился несколько дней тому назад.
Возникали нелепые
вопросы: зачем этот, скуластый, бреет бороду, а тот ходит
с тростью, когда у него сильные, стройные ноги?
Климу послышалось, что
вопрос звучит иронически. Из вежливости он не хотел расходиться
с москвичом в его оценке старого города, но, прежде чем собрался утешить дядю Хрисанфа, Диомидов, не поднимая головы, сказал уверенно и громко...
Макаров легко поднял друга на ноги и увел его, а дьякон, на
вопрос Клима: что же сделал Васька Калужанин
с неразменным рублем? — задумчиво рассказал...
Количество таких воспоминаний и
вопросов возрастало, они становились все противоречивей, сложней. Чувствуя себя не в силах разобраться в этом хаосе, Клим
с негодованием думал...
Потом пошли один за другим, но все больше, гуще, нищеподобные люди, в лохмотьях,
с растрепанными волосами,
с опухшими лицами; шли они тихо, на
вопросы встречных отвечали кратко и неохотно; многие хромали.
На эти
вопросы он не умел ответить и
с досадой, чувствуя, что это неуменье умаляет его в глазах девушки, думал: «Может быть, она для того и спрашивает, чтобы принизить его до себя?»
Это прозвучало так обиженно, как будто было сказано не ею. Она ушла, оставив его в пустой, неприбранной комнате, в тишине, почти не нарушаемой робким шорохом дождя. Внезапное решение Лидии уехать, а особенно ее испуг в ответ на
вопрос о женитьбе так обескуражили Клима, что он даже не сразу обиделся. И лишь посидев минуту-две в состоянии подавленности, сорвал очки
с носа и, до боли крепко пощипывая усы, начал шагать по комнате, возмущенно соображая...
В ее
вопросе Климу послышалась насмешка, ему захотелось спорить
с нею, даже сказать что-то дерзкое, и он очень не хотел остаться наедине
с самим собою. Но она открыла дверь и ушла, пожелав ему спокойной ночи. Он тоже пошел к себе, сел у окна на улицу, потом открыл окно; напротив дома стоял какой-то человек, безуспешно пытаясь закурить папиросу, ветер гасил спички. Четко звучали чьи-то шаги. Это — Иноков.
— У вас — дружба
с этим Пуаре? — спросил он, готовясь к
вопросам Инокова.
— Могу я узнать — чем вызван обыск? — спросил Самгин и по тону
вопроса понял, что героическое настроение,
с которым он шел сюда, уже исчезло.
Прейс очень невнятно сказал что-то о преждевременности поставленного
вопроса, тогда рыженький вскочил
с дивана, точно подброшенный пружинами, перебежал в угол, там
с разбега бросился в кресло и, дергая бородку, оттягивая толстую, но жидкую губу, обнажая мелкие, неровные зубы и этим мешая себе говорить, продолжал...
Она могла одновременно шить, читать, грызть любимые ею толстые «филипповские» сухари
с миндалем и задумчиво ставить Климу различные не очень затейливые
вопросы...
— Так как же, а? — торопливо пробормотал полковник, но, видимо, сообразив, что
вопрос этот слишком часто срывается
с его языка, откашлялся и быстро, суховато заговорил...
«Да, она умнеет», — еще раз подумал Самгин и приласкал ее. Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным
с ними. В такие минуты он стал говорить
с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На
вопрос Клима «почему?» — она ответила...
Он видел, что «общественное движение» возрастает; люди как будто готовились к парадному смотру, ждали, что скоро чей-то зычный голос позовет их на Красную площадь к монументу бронзовых героев Минина, Пожарского, позовет и
с Лобного места грозно спросит всех о символе веры. Все горячее спорили, все чаще ставился
вопрос...
— Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю — зачем? Если б, например, войска
с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно, ну, тогда — пожалуйста! А так, знаете, что же получается? Раздробление как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще кто, а — зачем, собственно? Ведь вот какой
вопрос поднимается! Ведь не на Ходынское поле гулять пошли, вот что-с…
Дома, устало раздеваясь и
с досадой думая, что сейчас надо будет рассказывать Варваре о манифестации, Самгин услышал в столовой звон чайных ложек, глуховатое воркованье Кумова и затем иронический
вопрос дяди Миши...
— Тебя, конечно, — ответила Варвара, как будто она давно ожидала именно этого
вопроса. Взяв из его руки папиросу, она закурила и прилегла в позе одалиски
с какой-то картины, опираясь локтем о его колено, пуская в потолок струйки дыма. В этой позе она сказала фразу, не раз читанную Самгиным в романах, — фразу, которую он нередко слышал со сцены театра...
Почти везде Самгин встречал Никонову; скромная, незаметная, она приятельски улыбалась ему, но никогда не говорила
с ним на политические темы и только один раз удивила его внезапным, странным
вопросом...
Было жалко его, но думать о нем — некогда. Количество раздражающих впечатлений быстро возрастало. Самгин видел, что молодежь становится проще, но не так, как бы он хотел. Ему казалась возмутительной поспешность,
с которой студенты-первокурсники, вчерашние гимназисты, объявляли себя эсерами и эсдеками, раздражала легкость,
с которой решались ими социальные
вопросы.
«А — что бы я сказал на месте царя?» — спросил себя Самгин и пошел быстрее. Он не искал ответа на свой
вопрос, почувствовав себя смущенным догадкой о возможности своего сродства
с царем.
Тут его как бы взяли в плен знакомые и незнакомые люди, засыпали деловитыми
вопросами, подходили
с венками депутации городской думы, служащих Варавки, еще какие-то депутаты.
Но и пение ненадолго прекратило ворчливый ропот людей, давно знакомых Самгину, — людей, которых он считал глуповатыми и чуждыми
вопросов политики. Странно было слышать и не верилось, что эти анекдотические люди, погруженные в свои мелкие интересы, вдруг расширили их и вот уже говорят о договоре
с Германией, о кабале бюрократов, пожалуй, более резко, чем газеты, потому что говорят просто.
Заседали у Веры Петровны, обсуждая очень трудные
вопросы о борьбе
с нищетой и пагубной безнравственностью нищих. Самгин
с недоумением, не совсем лестным для этих людей и для матери, убеждался, что она в обществе «Лишнее — ближнему» признана неоспоримо авторитетной в практических
вопросах. Едва только добродушная Пелымова, всегда торопясь куда-то, давала слишком широкую свободу чувству заботы о ближних, Вера Петровна говорила в нос, охлаждающим тоном...
— Вы видели, — вокруг его все люди зрелого возраста и, кажется, больше высокой квалификации, — не ответив на
вопрос, говорил Туробоев охотно и раздумчиво, как сам
с собою.
Потом он думал еще о многом мелочном, — думал для того, чтоб не искать ответа на
вопрос: что мешает ему жить так, как живут эти люди? Что-то мешало, и он чувствовал, что мешает не только боязнь потерять себя среди людей, в ничтожестве которых он не сомневался. Подумал о Никоновой: вот
с кем он хотел бы говорить! Она обидела его нелепым своим подозрением, но он уже простил ей это, так же, как простил и то, что она служила жандармам.
— Потому что — авангард не побеждает, а погибает, как сказал Лютов? Наносит первый удар войскам врага и — погибает? Это — неверно. Во-первых — не всегда погибает, а лишь в случаях недостаточно умело подготовленной атаки, а во-вторых — удар-то все-таки наносит! Так вот, Самгин, мой
вопрос: я не хочу гражданской войны, но помогал и, кажется, буду помогать людям, которые ее начинают. Тут у меня что-то неладно. Не согласен я
с ними, не люблю, но, представь, — как будто уважаю и даже…
Эта философия казалась Климу очень туманной, косноязычной, неприятной. Но и в ней было что-то, совпадающее
с его настроением. Он слушал Кумова молча, лишь изредка ставя краткие
вопросы, и еще более раздражался, убеждаясь, что слова этого развинченного человека чем-то совпадают
с его мыслями. Это было почти унизительно.
Он стал перечислять боевые выступления рабочих в провинции, факты террора, схватки
с черной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил обо всем этом, как бы напоминая себе самому, и тихонько постукивал кулаком по столу, ставя точки. Самгин хотел спросить: к чему приведет все это? Но вдруг
с полной ясностью почувствовал, что спросил бы равнодушно, только по обязанности здравомыслящего человека. Каких-либо иных оснований для этого
вопроса он не находил в себе.
Подняли
вопрос:
с музыкой хоронить или без?
Но — чего я жалею?» — вдруг спросил он себя, оттолкнув эти мысли, продуманные не один десяток раз, — и вспомнил, что
с той высоты, на которой он привык видеть себя, он, за последнее время все чаще, невольно сползает к этому
вопросу.
Рядом
с Мариной — Кормилицын, писатель по
вопросам сектантства, человек
с большой седоватой бородой на мягком лице женщины, — лицо его всегда выражает уныние одинокой, несчастной вдовы; сходство
с женщиной добавляется его выгнутой грудью.
Марина не возвращалась недели три, — в магазине торговал чернобородый Захарий, человек молчаливый,
с неподвижным, матово-бледным лицом, темные глаза его смотрели грустно, на
вопросы он отвечал кратко и тихо; густые, тяжелые волосы простеганы нитями преждевременной седины. Самгин нашел, что этот Захарий очень похож на переодетого монаха и слишком вял, бескровен для того, чтоб служить любовником Марины.