Неточные совпадения
— Что? —
спросил Клим, но Люба, должно быть, не слышала его
вопроса.
И, являясь к рыжему учителю, он впивался в него, забрасывая
вопросами по закону божьему, самому скучному предмету для Клима. Томилин выслушивал
вопросы его с улыбкой, отвечал осторожно, а когда Дронов уходил, он, помолчав минуту, две,
спрашивал Клима словами Глафиры Варавки...
Он
спрашивал тогда, когда Клима еще не тревожили эти
вопросы, и пьяные слова товарища возбуждали у него лишь чувство отвращения.
В нежную минуту он решился наконец
спросить ее о Дронове; он понимал, что обязан
спросить об этом, хотя и чувствовал, что чем дальше, тем более
вопрос этот теряет свою обязательность и значение. В этом скрывалось нечто смущавшее его, нечистоплотное. Когда он
спросил, Рита удивленно подняла брови...
Клим знал, что на эти
вопросы он мог бы ответить только словами Томилина, знакомыми Макарову. Он молчал, думая, что, если б Макаров решился на связь с какой-либо девицей, подобной Рите, все его тревоги исчезли бы. А еще лучше, если б этот лохматый красавец отнял швейку у Дронова и перестал бы вертеться вокруг Лидии. Макаров никогда не
спрашивал о ней, но Клим видел, что, рассказывая, он иногда, склонив голову на плечо, смотрит в угол потолка, прислушиваясь.
Они оба вели себя так шумно, как будто кроме них на улице никого не было. Радость Макарова казалась подозрительной; он был трезв, но говорил так возбужденно, как будто желал скрыть, перекричать в себе истинное впечатление встречи. Его товарищ беспокойно вертел шеей, пытаясь установить косые глаза на лице Клима. Шли медленно, плечо в плечо друг другу, не уступая дороги встречным прохожим. Сдержанно отвечая на быстрые
вопросы Макарова, Клим
спросил о Лидии.
— Ну, а — Дмитрий? —
спрашивала она. — Рабочий
вопрос изучает? О, боже! Впрочем, я так и думала, что он займется чем-нибудь в этом роде. Тимофей Степанович убежден, что этот
вопрос раздувается искусственно. Есть люди, которым кажется, что это Германия, опасаясь роста нашей промышленности, ввозит к нам рабочий социализм. Что говорит Дмитрий об отце? За эти восемь месяцев — нет, больше! — Иван Акимович не писал мне…
Клим удивлялся. Он не подозревал, что эта женщина умеет говорить так просто и шутливо. Именно простоты он не ожидал от нее; в Петербурге Спивак казалась замкнутой, связанной трудными думами. Было приятно, что она говорит, как со старым и близким знакомым. Между прочим она
спросила: с дровами сдается флигель или без дров, потом поставила еще несколько очень житейских
вопросов, все это легко, мимоходом.
Он не забыл о том чувстве, с которым обнимал ноги Лидии, но помнил это как сновидение. Не много дней прошло с того момента, но он уже не один раз
спрашивал себя: что заставило его встать на колени именно пред нею? И этот
вопрос будил в нем сомнения в действительной силе чувства, которым он так возгордился несколько дней тому назад.
— Как вы понимаете это? — выпытывала она, и всегда оказывалось, что Клим понимает не так, как следовало бы, по ее мнению. Иногда она ставила
вопросы как будто в тоне упрека. Первый раз Клим почувствовал это, когда она
спросила...
Пришла Лидия, держась руками за виски, молча села у окна. Клим
спросил: что нашел доктор? Лидия посмотрела на него непонимающим взглядом; от синих теней в глазницах ее глаза стали светлее. Клим повторил
вопрос.
На эти
вопросы он не умел ответить и с досадой, чувствуя, что это неуменье умаляет его в глазах девушки, думал: «Может быть, она для того и
спрашивает, чтобы принизить его до себя?»
— Бунтовали? — снова
спросил тот, а когда Клим сказал ему, что он в этот семестр не учился, Иноков бесцеремонно поставил третий
вопрос...
— У вас — дружба с этим Пуаре? —
спросил он, готовясь к
вопросам Инокова.
Клим слышал в этом
вопросе удивление, морщился, а Дронов, потирая руки, как человек очень довольный,
спрашивал быстреньким шепотом...
— Могу я узнать — чем вызван обыск? —
спросил Самгин и по тону
вопроса понял, что героическое настроение, с которым он шел сюда, уже исчезло.
— Никого нет? —
спросил он, покосившись на ширму, скрывавшую кровать, и по его
вопросу Самгин понял: случилось что-то неприятное.
«Ни о чем не
спрашивает, но, конечно, заряжена
вопросами», — едко подумал он.
Самгин помолчал, но, не дождавшись объяснения
вопроса, тоже
спросил...
Варвара утомленно закрыла глаза, а когда она закрывала их, ее бескровное лицо становилось жутким. Самгин тихонько дотронулся до руки Татьяны и, мигнув ей на дверь, встал. В столовой девушка начала расспрашивать, как это и откуда упала Варвара, был ли доктор и что сказал.
Вопросы ее следовали один за другим, и прежде, чем Самгин мог ответить, Варвара окрикнула его. Он вошел, затворив за собою дверь, тогда она, взяв руку его, улыбаясь обескровленными губами,
спросила тихонько...
Он видел, что «общественное движение» возрастает; люди как будто готовились к парадному смотру, ждали, что скоро чей-то зычный голос позовет их на Красную площадь к монументу бронзовых героев Минина, Пожарского, позовет и с Лобного места грозно
спросит всех о символе веры. Все горячее спорили, все чаще ставился
вопрос...
— Налить вам? —
спросила Варвара, и по ласковому тону
вопроса Клим понял, что она
спрашивает Кумова. Ему захотелось чаю, он вышел в столовую, Кумов привстал навстречу ему, жена удивленно
спросила...
Дьякон замолчал, оглядываясь кровавыми глазами. Изо всех углов комнаты раздались
вопросы, одинаково робкие, смущенные, только сосед Самгина
спросил громко и строго...
«А — что бы я сказал на месте царя?» —
спросил себя Самгин и пошел быстрее. Он не искал ответа на свой
вопрос, почувствовав себя смущенным догадкой о возможности своего сродства с царем.
Оно было ответом на
вопрос толстой, краснорожей бабы, высунувшейся из двери какой-то лавочки; изумленно выкатив кругленькие, синие глазки, она громко
спросила...
— Что защищает эта баррикада? —
спросил Клим и даже смутился — до того строго и глупо прозвучал
вопрос, а человек удивленно заглянул в лицо его и сказал...
— Лаврушка прикладом ударил нечаянно, — ответил он на
вопрос Клима, пощупав ноготь и морщась. — Гости приехали, Семеновский полк, — негромко сообщил он. — Что будем делать —
спрашиваете? Драться будем.
Он стал перечислять боевые выступления рабочих в провинции, факты террора, схватки с черной сотней, взрывы аграрного движения; он говорил обо всем этом, как бы напоминая себе самому, и тихонько постукивал кулаком по столу, ставя точки. Самгин хотел
спросить: к чему приведет все это? Но вдруг с полной ясностью почувствовал, что
спросил бы равнодушно, только по обязанности здравомыслящего человека. Каких-либо иных оснований для этого
вопроса он не находил в себе.
Но — чего я жалею?» — вдруг
спросил он себя, оттолкнув эти мысли, продуманные не один десяток раз, — и вспомнил, что с той высоты, на которой он привык видеть себя, он, за последнее время все чаще, невольно сползает к этому
вопросу.
«В провинции думают всегда более упрощенно; это нередко может быть смешно для нас, но для провинциалов нужно писать именно так, — отметил Самгин, затем
спросил: — Для кого — для нас?» — и заглушил этот
вопрос шелестом бумаги.
Он
спросил ее пренебрежительно и насмешливо, желая рассердить этим, а она ответила в тоне человека, который не хочет спорить и убеждать, потому что ленится. Самгин почувствовал, что она вложила в свои слова больше пренебрежения, чем он в свой
вопрос, и оно у нее — естественнее. Скушав бисквит, она облизнула губы, и снова заклубился дым ее речи...
Не обратив на его
вопрос внимания, она
спросила...
Ленивенькие ее слова задели Самгина; говоря о таких
вопросах, можно было бы не жевать мармелад. Он не сдержался и
спросил...
— Я
спросила у тебя о Валентине вот почему: он добился у жены развода, у него — роман с одной девицей, и она уже беременна. От него ли, это —
вопрос. Она — тонкая штучка, и вся эта история затеяна с расчетом на дурака. Она — дочь помещика, — был такой шумный человек, Радомыслов: охотник, картежник, гуляка; разорился, кончил самоубийством. Остались две дочери, эдакие, знаешь, «полудевы», по Марселю Прево, или того хуже: «девушки для радостей», — поют, играют, ну и все прочее.
— Очень богатый край, но — в нем нет хозяина, — уверенно ответил он на
вопрос Клима: понравилось ли ему Закавказье? И
спросил: — Вы — были там?
— А какой же? —
спросил Бердников с любопытством, и нелепый его
вопрос еще более охладил Самгина.
Вопрос остался без ответа. Позвонил,
спросил кофе, русские газеты, начал мыться, а в памяти навязчиво звучало...
Вошел местный товарищ прокурора Брюн де Сент-Ипполит, щеголь и красавец, — Тагильский протянул руку за письмом,
спрашивая: — Не знаете? —
Вопрос прозвучал утвердительно, и это очень обрадовало Самгина, он крепко пожал руку щеголя и на его
вопрос: «Как — Париж, э?» — легко ответил...
«Я тоже не решаю этих
вопросов», — напомнил он себе, но не
спросил — почему? — а подумал, что, вероятно, вот так же отдыхала французская провинция после 795 года.
— Теперь дело ставится так: истинная и вечная мудрость дана проклятыми
вопросами Ивана Карамазова. Иванов-Разумник утверждает, что решение этих
вопросов не может быть сведено к нормам логическим или этическим и, значит, к счастью, невозможно. Заметь: к счастью! «Проблемы идеализма» — читал? Там Булгаков
спрашивает: чем отличается человечество от человека? И отвечает: если жизнь личности — бессмысленна, то так же бессмысленны и судьбы человечества, — здорово?
В общем, чутко прислушиваясь к себе, Самгин готов был признать, что, кажется, никогда еще он не чувствовал себя так бодро и уверенно. Его основным настроением было настроение самообороны, и он далеко не всегда откровенно ставил пред собою некоторые острые
вопросы, способные понизить его самооценку. Но на этот раз он
спросил себя...
— Кем сказано? — весело
спрашивал Фроленков. — Ведь — вот он, вопрос-от, — кем сказано?
Клим Иванович Самгин видел, что восторги отцов — плотского и духовного — не безразличны девице, румяное лицо ее самодовольно пылает, кругленькие глазки сладостно щурятся. Он не любил людей, которые много
спрашивают. Ему не нравилась эта пышная девица, мягкая, точно пуховая подушка, и он был доволен, что отцы, помешав ему ответить, позволили Софье забыть ее
вопрос, поставить другой...
— Интересен мне, ваше благородие,
вопрос — как вы думаете: кто человек на земле — гость али хозяин? — неожиданно и звонко
спросил Осип.
Вопрос этот сразу прекратил разговоры плотников, и Самгин, отметив, что на него ожидающе смотрит большинство плотников, понял, что это
вопрос знакомый, интересный для них. Обняв ладонями кружку чая, он сказал...
— Удобно ли, что вы при нем рассказываете об этом… случае с Тагильским? —
спросил Самгин и тотчас понял, что форма
вопроса неудачна.
— Узнали? — повелительно
спросил он, показывая среди крепких, плотных зубов два в коронках из платины, и, после неизбежных фраз о здоровье, погоде, войне, поставил — почему-то вполголоса —
вопрос, которого ожидал Клим Иванович.
«Рассказать? —
спросил себя Самгин. — А зачем?» — Вторым
вопросом первый был уничтожен, и вместе с ним исчезла память об Антоне Тагильском. Но вспыхнула ‹мысль›: «Дронов интеллигент первого поколения».