Неточные совпадения
И вдруг Самгин почувствовал, что его обожгло возмущение: вот это испорченное тело Лидия будет обнимать, может быть, уже обнимала? Эта мысль тотчас же вытолкнула его из кухни. Он быстро прошел в комнату
Варвары, готовясь сказать Лидии какие-то сокрушительные
слова.
Маракуев смеялся,
Варвара тоже усмехалась небрежненькой и скучной усмешкой, а Самгин вдруг почувствовал, что ему жалко Диомидова, который, вскочив со стула, толкая его ногою прочь от себя, прижав руки ко груди, захлебывался
словами...
Вспоминая эти
слова, Клим смотрел в лицо
Варвары и внутренне усмехался.
Наблюдая волнение
Варвары, ее быстрые переходы от радости, вызванной его ласковой улыбкой, мягким
словом, к озлобленной печали, которую он легко вызывал
словом небрежным или насмешливым, Самгин все увереннее чувствовал, что в любую минуту он может взять девушку. Моментами эта возможность опьяняла его. Он не соблазнялся, но, любуясь своей сдержанностью, все-таки спрашивал себя: «Что мешает? Лидия? Маракуев?»
В ее возбуждении, в жестах,
словах Самгин видел то наигранное и фальшивое, от чего он почти уже отучил ее своими насмешками. Было ясно, что Лидия рада встрече с подругой, тронута ее радостью; они, обнявшись, сели на диван,
Варвара плакала, сжимая ладонями щеки Лидии, глядя в глаза ее.
Жизнь очень похожа на
Варвару, некрасивую, пестро одетую и — неумную. Наряжаясь в яркие
слова, в стихи, она, в сущности, хочет только сильного человека, который приласкал бы и оплодотворил ее. Он вспомнил, с какой смешной гордостью рассказывала
Варвара про обыск у нее Лидии и Алине, вспомнил припев дяди Миши...
Возвратясь в Москву, он остановился в меблированных комнатах, где жил раньше, пошел к
Варваре за вещами своими и был встречен самой Варварой. Жестом человека, которого толкнули в спину, она протянула ему руки, улыбаясь, выкрикивая веселые
слова. На минуту и Самгин ощутил, что ему приятна эта девица, смущенная несдержанным взрывом своей радости.
Пела Алина плохо, сильный голос ее звучал грубо, грубо подчеркивал бесстыдство
слов, и бесстыдны были движения ее тела, обнаженного разрезом туники снизу до пояса.
Варвара тотчас же и не без радости прошептала...
Но
Варвара, должно быть, не расслышав его
слов, ласково и весело говорила...
Через месяц Клим Самгин мог думать, что театральные
слова эти были заключительными
словами роли, которая надоела
Варваре и от которой она отказалась, чтоб играть новую роль — чуткой подруги, образцовой жены. Не впервые наблюдал он, как неузнаваемо меняются люди, эту ловкую их игру он считал нечестной, и
Варвара, утверждая его недоверие к людям, усиливала презрение к ним. Себя он видел не способным притворяться и фальшивить, но не мог не испытывать зависти к уменью людей казаться такими, как они хотят.
— Нет, — повторила
Варвара. Самгин подумал: «Спрашивает она или протестует?» За спиной его гремели тарелки, ножи, сотрясала пол тяжелая поступь Анфимьевны, но он уже не чувствовал аппетита. Он говорил не торопясь, складывая
слова, точно каменщик кирпичи, любуясь, как плотно ложатся они одно к другому.
Варвара явилась после одиннадцати часов. Он услышал ее шаги на лестнице и сам отпер дверь пред нею, а когда она, не раздеваясь, не сказав ни
слова, прошла в свою комнату, он, видя, как неверно она шагает, как ее руки ловят воздух, с минуту стоял в прихожей, чувствуя себя оскорбленным.
Несколько минут он расхаживал по столовой, возмущенно топая, сжимая кулаки в карманах, ходил и подбирал
слова, которые сейчас скажет
Варваре.
Он уже понимал, что говорит не те
слова, какие надо бы сказать.
Варвара схватила его руку, прижалась к ней горячей щекой.
Он вошел не сразу.
Варвара успела лечь в постель, лежала она вверх лицом, щеки ее опали, нос заострился; за несколько минут до этой она была согнутая, жалкая и маленькая, а теперь неестественно вытянулась, плоская, и лицо у нее пугающе строго. Самгин сел на стул у кровати и, гладя ее руку от плеча к локтю, зашептал
слова, которые казались ему чужими...
— Не знаю, — ответила
Варвара, глядя в лицо его, — Она, почти с первого
слова, начала об этом…
Ему уже хотелось сказать
Варваре какое-то необыкновенное и решительное
слово, которое еще более и окончательно приблизило бы ее к нему. Такого
слова Самгин не находил. Может быть, оно было близко, но не светилось, засыпанное множеством других
слов.
Но он видел, что
слова его не поняты и спросила
Варвара из вежливости. Тогда он подумал, что, если Лидия была почти бесстыдно болтлива, если она относилась к любви испытующе,
Варвара — слишком сдержанна и осторожна, даже, пожалуй, туповата.
Дома он расслабленно свалился на диван.
Варвара куда-то ушла, в комнатах было напряженно тихо, а в голове гудели десятки голосов. Самгин пытался вспомнить
слова своей речи, но память не подсказывала их. Однако он помнил, что кричал не своим голосом и не свои
слова.
Варвара, встретив Митрофанова
словами благодарности, усадила его к столу, налила водки и, выпив за его здоровье, стала расспрашивать; Иван Петрович покашливал, крякал, усердно пил, жевал, а Самгин, видя, что он смущается все больше, нетерпеливо спросил...
Возникали смешные желания, конфузившие его, хотелось похлопать Митрофанова по плечу, запеть «Христос воскресе», сказать
Варваре ласковые и веселые
слова.
— Дьякон, говорите? — спросил Митрофанов. — Что же он — пьяница? Эдакие
слова в пьяном виде говорят, — объяснил он, выпил водки, попросил: — Довольно,
Варвара Кирилловна, не наливайте больше, напьюсь.
Толкнув
Варвару и не извинясь пред нею, Лютов подскочил к нему, открыл рот, но тотчас судорожно чмокнул губами и выговорил явно не те
слова, какие хотел сказать.
— Все мужчины и женщины, идеалисты и материалисты, хотят любить, — закончила
Варвара нетерпеливо и уже своими
словами, поднялась и села, швырнув недокуренную папиросу на пол. — Это, друг мой, главное содержание всех эпох, как ты знаешь. И — не сердись! — для этого я пожертвовала ребенком…
Ему даже захотелось разбудить
Варвару, сказать в лицо ей жесткие
слова, избить ее
словами, заставить плакать.
Он сел к столу, развернул пред собою толстую папку с надписью «Дело» и тотчас же, как только исчезла
Варвара, упал, как в яму, заросшую сорной травой, в хаотическую путаницу
слов.
Климу становилось все более неловко и обидно молчать, а беседа жены с гостем принимала характер состязания уже не на
словах: во взгляде Кутузова светилась мечтательная улыбочка, Самгин находил ее хитроватой, соблазняющей. Эта улыбка отражалась и в глазах
Варвары, широко открытых, напряженно внимательных; вероятно, так смотрит женщина, взвешивая и решая что-то важное для нее. И, уступив своей досаде, Самгин сказал...
Самгин насторожился; в
словах ее было что-то умненькое. Неужели и она будет философствовать в постели, как Лидия, или заведет какие-нибудь деловые разговоры, подобно
Варваре? Упрека в ее беззвучных
словах он не слышал и не мог видеть, с каким лицом она говорит. Она очень растрогала его нежностью, ему казалось, что таких ласк он еще не испытывал, и у него было желание сказать ей особенные
слова благодарности. Но
слов таких не находилось, он говорил руками, а Никонова шептала...
Самгин молчал, наблюдая за нею, за Сашей, бесшумно вытиравшей лужи окровавленной воды на полу, у дивана, где Иноков хрипел и булькал, захлебываясь бредовыми
словами. Самгин думал о Трусовой, о Спивак,
Варваре, о Никоновой, вообще — о женщинах.
— Он — здесь, — сказала
Варвара, но Самгин уже спрятался за чью-то широкую спину; ему не хотелось говорить с этими людями, да и ни с кем не хотелось, в нем все пышнее расцветали свои, необыкновенно торжественные, звучные
слова.
Варвара как-то тяжело, неумело улеглась спиною к нему; он погасил свечу и тоже лег, ожидая, что еще скажет она, и готовясь наговорить ей очень много обидной правды. В темноте под потолком медленно вращались какие-то дымные пятна, круги. Ждать пришлось долго, прежде чем в тишине прозвучали тихие
слова...
«Нашу» — он подчеркнул.
Варвара, одной рукой держась за голову и размахивая другой, подошла вплотную к нему и заговорила шипящими
словами...
Она взвизгивала все более пронзительно. Самгин, не сказав ни
слова, круто повернулся спиною к ней и ушел в кабинет, заперев за собою дверь. Зажигая свечу на столе, он взвешивал, насколько тяжело оскорбил его бешеный натиск
Варвары. Сел к столу и, крепко растирая щеки ладонями, думал...
На дворе, на улице шумели, таскали тяжести. Это — не мешало. Самгин, усмехаясь, подумал, что, наверное, тысячи
Варвар с ужасом слушают такой шум, — тысячи, на разных улицах Москвы, в больших и маленьких уютных гнездах. Вспомнились
слова Макарова о не тяжелом, но пагубном владычестве женщин.
Место Анфимьевны заняла тощая плоскогрудая женщина неопределенного возраста; молчаливая, как тюремный надзиратель, она двигалась деревянно, неприятно смотрела прямо в лицо, — глаза у нее мутновато-стеклянные; когда
Варвара приказывала ей что-нибудь, она, с явным усилием размыкая тонкие, всегда плотно сжатые губы, отвечала двумя
словами...
Варвара пригласила к столу. Сидя напротив еврея, Самгин вспомнил
слова Тагильского: «Одно из самых отвратительных явлений нашей жизни — еврей, зараженный русским нигилизмом». Этот — не нигилист. И — не Прейс…
Два
слова, развернутые в десять, обнаружили скрытый в них анархизм. Это было неприятно. Депсамес, размахивая рукой с куском хлеба в ней, говорил
Варваре...
Самгин посмотрел в окно — в небе, проломленном колокольнями церквей, пылало зарево заката и неистово метались птицы, вышивая черным по красному запутанный узор. Самгин, глядя на птиц, пытался составить из их суеты
слова неоспоримых фраз. Улицу перешла
Варвара под руку с Брагиным, сзади шагал странный еврей.
Самгин вспомнил, что она не первая говорит эти
слова,
Варвара тоже говорила нечто в этом роде. Он лежал в постели, а Дуняша, полураздетая, склонилась над ним, гладя лоб и щеки его легкой, теплой ладонью. В квадрате верхнего стекла окна светилось стертое лицо луны, — желтая кисточка огня свечи на столе как будто замерзла.
Хотелось, чтоб ее речь, монотонная — точно осенний дождь, перестала звучать, но
Варвара украшалась
словами еще минут двадцать, и Самгин не поймал среди них ни одной мысли, которая не была бы знакома ему. Наконец она ушла, оставив на столе носовой платок, от которого исходил запах едких духов, а он отправился в кабинет разбирать книги, единственное богатство свое.
— Нет, — сказал Самгин, понимая, что говорит неправду, — мысли у него были обиженные и бежали прочь от ее
слов, но он чувствовал, что раздражение против нее исчезает и возражать против ее
слов — не хочется, вероятно, потому, что слушать ее — интересней, чем спорить с нею. Он вспомнил, что
Варвара, а за нею Макаров говорили нечто сродное с мыслями Зотовой о «временно обязанных революционерах». Вот это было неприятно, это как бы понижало значение речей Марины.
Все-таки он вспомнил, что, когда умирал Спивак и над трубой флигеля струился гретый воздух,
Варвара, заметив это едва уловимое глазом колебание прозрачности, заставила его почувствовать тоже что-то неуловимое
словами.
Он справился о температуре, о докторе, сказал несколько обычных в таких случаях — утешающих
слов, присмотрелся к лицу
Варвары и решил...
Кутузов ушел, а Самгин, прислушиваясь, как
Варвара, кашляя, захлебывается
словами, подумал...