Неточные совпадения
— Неужели вы считаете возможным
и спасительным для нас возврат к мировоззрению халдейских
пастухов?
Владимирские пастухи-рожечники, с аскетическими лицами святых
и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную пьесу, которая называлась в программе «Музыкой небесных сфер». Эту пьесу Главач играл раза по три в день, публика очень любила ее, а люди пытливого ума бегали в павильон слушать, как тихая музыка звучит в стальном жерле длинной пушки.
Самгин свернул за угол в темный переулок, на него налетел ветер, пошатнул, осыпал пыльной скукой. Переулок был кривой, беден домами, наполнен шорохом деревьев в садах, скрипом заборов, свистом в щелях; что-то хлопало, как плеть
пастуха,
и можно было думать, что этот переулок — главный путь, которым ветер врывается в город.
— Замок, конечно, сорван, а — кто виноват? Кроме
пастуха да каких-нибудь старичков, старух, которые на печках смерти ждут, — весь мир виноват, от мала до велика. Всю деревню, с детями, с бабами, ведь не загоните в тюрьму, господин? Вот в этом
и фокус: бунтовать — бунтовали, а виноватых — нету! Ну, теперь идемте…
И, отдав Варваре честь, он пошел за толпой, как
пастух.
Паровоз сердито дернул, лязгнули сцепления, стукнулись буфера, старик пошатнулся,
и огорченный рассказ его стал невнятен. Впервые царь не вызвал у Самгина никаких мыслей, не пошевелил в нем ничего, мелькнул, исчез,
и остались только поля, небогато покрытые хлебами, маленькие солдатики, скучно воткнутые вдоль пути. Пестрые мужики
и бабы смотрели вдаль из-под ладоней, картинно стоял
пастух в красной рубахе, вперегонки с поездом бежали дети.
Неточные совпадения
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) //
Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; //
И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, //
И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись —
и слеза // Туманит нежные глаза.
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит —
и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; // На утренней заре
пастух // Не гонит уж коров из хлева, //
И в час полуденный в кружок // Их не зовет его рожок; // В избушке распевая, дева // Прядет,
и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.
На ветви сосны преклоненной, // Бывало, ранний ветерок // Над этой урною смиренной // Качал таинственный венок. // Бывало, в поздние досуги // Сюда ходили две подруги, //
И на могиле при луне, // Обнявшись, плакали оне. // Но ныне… памятник унылый // Забыт. К нему привычный след // Заглох. Венка на ветви нет; // Один под ним, седой
и хилый, //
Пастух по-прежнему поет //
И обувь бедную плетет.
Гуси, коровы, козы давно уже были пригнаны,
и самая пыль от них уже давно улеглась,
и пастухи, пригнавшие их, стояли у ворот, ожидая крынки молока
и приглашенья к ухе.
— У меня не так, — говорил Собакевич, вытирая салфеткою руки, — у меня не так, как у какого-нибудь Плюшкина: восемьсот душ имеет, а живет
и обедает хуже моего
пастуха!