Неточные совпадения
—
Надо, чтоб ты
очень любил меня.
— Это
надо понимать как признак пресыщения мещан дешевеньким рационализмом. Это начало конца
очень бездарной эпохи.
— Кроме того, я беседовала с тобою, когда, уходя от тебя, оставалась одна. Я — честно говорила и за тебя… честнее, чем ты сам мог бы сказать. Да, поверь мне! Ты ведь не
очень… храбр. Поэтому ты и сказал, что «любить
надо молча». А я хочу говорить, кричать, хочу понять. Ты советовал мне читать «Учебник акушерства»…
— Волновались вы? Нет? Это — хорошо. А я вот
очень кипятился, когда меня впервые щупали. И, признаться
надо, потому кипятился, что немножко струсил.
— Он
очень не любит студентов, повар. Доказывал мне, что их
надо ссылать в Сибирь, а не в солдаты. «Солдатам, говорит, они мозги ломать станут: в бога — не верьте, царскую фамилию — не уважайте. У них, говорит, в головах шум, а они думают — ум».
Самгин не видел на лицах слушателей радости и не видел «огней души» в глазах жителей, ему казалось, что все настроены так же неопределенно, как сам он, и никто еще не решил —
надо ли радоваться? В длинном ораторе он тотчас признал почтово-телеграфного чиновника Якова Злобина, у которого когда-то жил Макаров. Его «ура» поддержали несколько человек,
очень слабо и конфузливо, а сосед Самгина, толстенький, в теплом пальто, заметил...
Выстрелы, прозвучав
очень скромно, не удивили, — уж если построены баррикады, так, разумеется,
надо стрелять.
— А я собралась на панихиду по губернаторе. Но время еще есть. Сядем. Послушай, Клим, я ничего не понимаю! Ведь дана конституция, что же еще
надо? Ты постарел немножко: белые виски и
очень страдальческое лицо. Это понятно — какие дни! Конечно, он жестоко наказал рабочих, но — что ж делать, что?
—
Очень революция, знаете, приучила к необыкновенному. Она, конечно, испугала, но учила, чтоб каждый день приходил с необыкновенным. А теперь вот свелось к тому, что Столыпин все вешает, вешает людей и все быстро отупели. Старичок Толстой объявил: «Не могу молчать», вышло так, что и он хотел бы молчать-то, да уж такое у него положение, что
надо говорить, кричать…
—
Надо вставать, а то не поспеете к поезду, — предупредил он. — А то — может, поживете еще денечек с нами?
Очень вы человек — по душе нам! На ужин мы бы собрали кое-кого, человек пяток-десяток, для разговора, ась?
— Да я… не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту не годный, и все-таки — не глуп. Это, брат,
очень обидно — не дурак, а никуда не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев — не жаль, им так и
надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
— Просто — до ужаса… А говорят про него, что это — один из крупных большевиков… Вроде полковника у них. Муж сейчас приедет, — его ждут, я звонила ему, — сказала она ровным, бесцветным голосом, посмотрев на дверь в приемную мужа и, видимо, размышляя: закрыть дверь или не
надо? Небольшого роста, но
очень стройная, она казалась высокой, в красивом лице ее было что-то детски неопределенное, синеватые глаза смотрели вопросительно.
Неточные совпадения
—
Очень жаль, — сказал я ему, —
очень жаль, Максим Максимыч, что нам до срока
надо расстаться.
Нет ничего парадоксальнее женского ума: женщин трудно убедить в чем-нибудь,
надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми они уничтожают свои предупреждения,
очень оригинален; чтоб выучиться их диалектике,
надо опрокинуть в уме своем все школьные правила логики.
— Я думаю, что у него
очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не
надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
— А я именно хотел тебе прибавить, да ты перебил, что ты это
очень хорошо давеча рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до времени, не беспокойся. Все в свое время узнаешь, именно тогда, когда
надо будет. Вчера мне один человек сказал, что
надо воздуху человеку, воздуху, воздуху! Я хочу к нему сходить сейчас и узнать, что он под этим разумеет.
— Опять говорю вам, маменька, он еще
очень болен. Неужели вы не видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя.
Надо быть снисходительным, и многое, многое можно простить.