Неточные совпадения
Но чаще Клим, слушая отца, удивлялся: как он забыл о том, что помнит отец? Нет, отец не выдумал,
ведь и мама тоже говорит, что в нем, Климе, много необыкновенного, она даже объясняет, отчего это явилось.
— Возможно.
Но я — не суфлер, а
ведь только суфлеры обязаны говорить правду.
—
Но, мама,
ведь это — идол! — ответил сын, усмехаясь. — Нужно иметь десятки тысяч в год, чтоб достойно украсить его.
— Как все это странно… Знаешь — в школе за мной ухаживали настойчивее и больше, чем за нею, а
ведь я рядом с нею почти урод. И я очень обижалась — не за себя, а за ее красоту. Один… странный человек, Диомидов, непросто — Демидов, а — Диомидов, говорит, что Алина красива отталкивающе. Да, так и сказал.
Но… он человек необыкновенный, его хорошо слушать, а верить ему трудно.
— Губернатор приказал выслать Инокова из города, обижен корреспонденцией о лотерее, которую жена его устроила в пользу погорельцев. Гришу ищут, приходила полиция, требовали, чтоб я сказала, где он.
Но —
ведь я же не знаю! Не верят.
—
Ведь я не картину покупаю, а простираюсь пред женщиной, с которой не только мое бренное тело,
но и голодная душа моя жаждет слиться.
— Нет, я не хочу задеть кого-либо; я
ведь не пытаюсь убедить, а — рассказываю, — ответил Туробоев, посмотрев в окно. Клима очень удивил мягкий тон его ответа. Лютов извивался, подскакивал на стуле, стремясь возражать, осматривал всех в комнате,
но, видя, что Туробоева слушают внимательно, усмехался и молчал.
—
Ведь эта уже одряхлела, изжита, в ней есть даже что-то безумное. Я не могу поверить, чтоб мещанская пошлость нашей жизни окончательно изуродовала женщину, хотя из нее сделали вешалку для дорогих платьев, безделушек, стихов.
Но я вижу таких женщин, которые не хотят — пойми! — не хотят любви или же разбрасывают ее, как ненужное.
За глаза Клим думал о Варавке непочтительно, даже саркастически,
но, беседуя с ним, чувствовал всегда, что человек этот пленяет его своей неукротимой энергией и прямолинейностью ума. Он понимал, что это ум цинический,
но помнил, что
ведь Диоген был честный человек.
Офицер настроен к молодежи очень благожелательно,
но говорит: «Войдите в наше положение,
ведь не можем же мы воспитывать революционеров!» И напомнил мне, что в восемьдесят первом году именно революционеры погубили конституцию.
— Материалисты утверждают, что психика суть свойство организованной материи, мысль — химическая реакция.
Но —
ведь это только терминологически отличается от гилозоизма, от одушевления материи, — говорил Томилин, дирижируя рукою с пряником в ней. — Из всех недопустимых опрощений материализм — самое уродливое. И совершенно ясно, что он исходит из отчаяния, вызванного неведением и усталостью безуспешных поисков веры.
— Вполне понятно, что тебе пора любить,
но любовь — чувство реальное, а ты
ведь выдумала этого парня.
— Надо. Отцы жертвовали на церкви, дети — на революцию. Прыжок — головоломный,
но… что же, брат, делать? Жизнь верхней корочки несъедобного каравая, именуемого Россией, можно озаглавить так: «История головоломных прыжков русской интеллигенции».
Ведь это только господа патентованные историки обязаны специальностью своей доказывать, что существуют некие преемственность, последовательность и другие ведьмы, а — какая у нас преемственность? Прыгай, коли не хочешь задохнуться.
— Да, да, — прошептала она. —
Но — тише! Он казался мне таким… необыкновенным.
Но вчера, в грязи… И я не знала, что он — трус. Он
ведь трус. Мне его жалко,
но… это — не то. Вдруг — не то. Мне очень стыдно. Я, конечно, виновата… я знаю!
Но он тотчас же сообразил, что ему нельзя остановиться на этой эпитафии,
ведь животные — собаки, например, — тоже беззаветно служат людям. Разумеется, люди, подобные Тане, полезнее людей, проповедующих в грязном подвале о глупости камня и дерева, нужнее полуумных Диомидовых,
но…
—
Но согласись, что
ведь этого мало для человека!
— Разве ты со зла советовал мне читать «Гигиену брака»?
Но я не читала эту книгу, в ней
ведь, наверное, не объяснено, почему именно я нужна тебе для твоей любви? Это — глупый вопрос? У меня есть другие, глупее этого. Вероятно, ты прав: я — дегенератка, декадентка и не гожусь для здорового, уравновешенного человека. Мне казалось, что я найду в тебе человека, который поможет… впрочем, я не знаю, чего ждала от тебя.
— Мне кажется, что все, что я уже знаю, — не нужно знать.
Но все-таки я попробую учиться, — слышал он задумчивые слова. — Не в Москве, суетливой, а, может быть, в Петербурге. А в Париж нужно ехать, потому что там Алина и ей — плохо. Ты
ведь знаешь, что я люблю ее…
— Вот — смотрите, — говорил он, подняв руки свои к лицу Самгина, показывая ему семь пальцев: — Семь нот,
ведь только семь, да?
Но — что же сделали из них Бетховен, Моцарт, Бах? И это — везде, во всем: нам дано очень мало,
но мы создали бесконечно много прекрасного.
Это — не тот город, о котором сквозь зубы говорит Иван Дронов, старается смешно писать Робинзон и пренебрежительно рассказывают люди, раздраженные неутоленным честолюбием, а может быть, так или иначе, обиженные действительностью, неблагожелательной им.
Но на сей раз Клим подумал об этих людях без раздражения, понимая, что
ведь они тоже действительность, которую так благосклонно оправдывал чистенький историк.
—
Но все, знаете, как-то таинственно выходило: Котошихину даже и шведы голову отрубили, Курбский — пропал в нетях, распылился в Литве, не оставив семени своего, а Екатерина — ей бы саму себя критиковать полезно. Расскажу о ней нескромный анекдотец, скромного-то о ней
ведь не расскажешь.
— Критика — законна. Только — серебро и медь надобно чистить осторожно, а у нас металлы чистят тертым кирпичом, и это есть грубое невежество, от которого вещи страдают. Европа весьма величественно распухла и многими домыслами своими, конечно, может гордиться.
Но вот, например, европейская обувь, ботинки разные,
ведь они не столь удобны, как наш русский сапог, а мы тоже начали остроносые сапоги тачать, от чего нам нет никакого выигрыша, только мозоли на пальцах. Примерчик этот возьмите иносказательно.
— Это
ведь не те, которые живут под полом, — объяснил он ей,
но маленькая подруга его, строптиво топнув ногой, закричала...
—
Но — сообразите!
Ведь он вот так же в бредовом припадке страха может пойти в губернское жандармское управление и там на колени встать…
Самгин наклонил голову, чтобы скрыть улыбку. Слушая рассказ девицы, он думал, что и по фигуре и по характеру она была бы на своем месте в водевиле, а не в драме.
Но тот факт, что на долю ее все-таки выпало участие в драме, несколько тронул его; он
ведь был уверен, что тоже пережил драму. Однако он не сумел выразить чувство, взволновавшее его, а два последние слова ее погасили это чувство. Помолчав, он спросил вполголоса...
— Ну, тут мы ему говорим: «Да вы, товарищ, валяйте прямо — не о крапиве, а о буржуазии,
ведь мы понимаем, о каких паразитах речь идет!»
Но он — осторожен, — одобрительно сказал Дунаев.
— Знаете, Лидия жаловалась на природу, на власть инстинкта; я не понимала ее.
Но — она права! Телепнева — величественно, даже до слез красива, именно до слез радости и печали, право — это так! А
ведь чувство она будит лошадиное, не правда ли?
— А Любаша еще не пришла, — рассказывала она. — Там
ведь после того, как вы себя почувствовали плохо, ад кромешный был. Этот баритон — о, какой удивительный голос! — он оказался веселым человеком, и втроем с Гогиным, с Алиной они бог знает что делали! Еще? — спросила она, когда Клим, выпив, протянул ей чашку, —
но чашка соскользнула с блюдца и, упав на пол, раскололась на мелкие куски.
—
Но вы
ведь узнали меня, когда я шел с жандармом, — помните?
— Я
ведь никогда не чувствовала, что есть Россия, кроме Москвы. Конечно, учила географию,
но — что же география? Каталог вещей, не нужных мне. А теперь вот вижу, что существует огромная Россия и ты прав: плохое в ней преувеличивают нарочно, из соображений политических.
—
Но — хочется молчать. Что тут скажешь? — спросила она, оглядываясь и вздрогнув. — Поэты говорили…
но и они тоже
ведь ничего не могли сказать.
— Нет,
но… Как непонятно все, Клим, милый, — шептала она, закрыв глаза. — Как непонятно прекрасное…
Ведь было потрясающе прекрасно, да? А потом он… потом мы ели поросенка, говоря о Христе…
— Это — неудачное возражение. Ты
ведь тоже не любишь евреев,
но тебе стыдно сознаться в этом.
— Упрекал писателей-реалистов в духовной малограмотности; это очень справедливо,
но уже не новость, да
ведь они и сами понимают, что реализм отжил.
— Передайте, пожалуйста, супруге мою сердечную благодарность за ласку. А уж вам я и не знаю, что сказать за вашу… благосклонность. Странное дело, ей-богу! — негромко,
но с упреком воскликнул он. — К нашему брату относятся, как, примерно, к собакам, а
ведь мы тоже, знаете… вроде докторов!
Тут он вспомнил, что Митрофанов тоже сначала казался ему человеком нормальным, здравомыслящим,
но, в сущности,
ведь он тоже изменил своему долгу; в другую сторону, а — изменил, это — так.
— Костюм сестры милосердия очень идет Лидии, она
ведь и по натуре такая… серая. Муж ее, хотя и патриот,
но, кажется, сумасшедший.
— Наши сведения — полнейшее ничтожество, шарлатан!
Но —
ведь это еще хуже, если ничтожество, ху-же! Ничтожество — и водит за нос департамент полиции, градоначальника, десятки тысяч рабочих и — вас, и вас тоже! — горячо прошипел он, ткнув пальцем в сторону Самгина, и снова бросил руки на стол, как бы чувствуя необходимость держаться за что-нибудь. — Невероятно! Не верю-с! Не могу допустить! — шептал он, и его подбрасывало на стуле.
— Революция мне чужда,
но они — слишком!
Ведь еще неизвестно, на чьей стороне сила, а они уже кричат: бить, расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь… мстители! А этот Стратонов — нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура! Бык…