Неточные совпадения
Были
минуты, когда Дронов внезапно расцветал и становился непохож сам
на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота, пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево под ударом ветра.
Лидия, все еще сердясь
на Клима, не глядя
на него, послала брата за чем-то наверх, — Клим через
минуту пошел за ним, подчиняясь внезапному толчку желания сказать Борису что-то хорошее, дружеское, может быть, извиниться пред ним за свою выходку.
Летом,
на другой год после смерти Бориса, когда Лидии
минуло двенадцать лет, Игорь Туробоев отказался учиться в военной школе и должен был ехать в какую-то другую, в Петербург. И вот, за несколько дней до его отъезда, во время завтрака, Лидия решительно заявила отцу, что она любит Игоря, не может без него жить и не хочет, чтоб он учился в другом городе.
В гимназии она считалась одной из первых озорниц, а училась небрежно. Как брат ее, она вносила в игры много оживления и, как это знал Клим по жалобам
на нее, много чего-то капризного, испытующего и даже злого. Стала еще более богомольна, усердно посещала церковные службы, а в
минуты задумчивости ее черные глаза смотрели
на все таким пронзающим взглядом, что Клим робел пред нею.
Иван поднял руку медленно, как будто фуражка была чугунной; в нее насыпался снег, он так, со снегом, и надел ее
на голову, но через
минуту снова снял, встряхнул и пошел, отрывисто говоря...
Минут через десять писатель выскочил из стены, сел
на угол стола и похвастался...
Оно усилилось после слов матери, подсказавших ему, что красоту Алины можно понимать как наказание, которое мешает ей жить, гонит почти каждые пять
минут к зеркалу и заставляет девушку смотреть
на всех людей как
на зеркала.
Клим присел
на край стола, разглядывая Дронова; в спокойном тоне, которым он говорил о Рите, Клим слышал нечто подозрительное. Тогда, очень дружески и притворяясь наивным, он стал подробно расспрашивать о девице, а к Дронову возвратилась его хвастливость, и через
минуту Клим почувствовал желание крикнуть ему...
Около полуночи, после скучной игры с Варавкой и матерью в преферанс, Клим ушел к себе, а через несколько
минут вошла мать уже в лиловом капоте, в ночных туфлях, села
на кушетку и озабоченно заговорила, играя кистями пояса...
В пять
минут Клим узнал, что Марина училась целый год
на акушерских курсах, а теперь учится петь, что ее отец, ботаник, был командирован
на Канарские острова и там помер и что есть очень смешная оперетка «Тайны Канарских островов», но, к сожалению, ее не ставят.
Выбрав удобную
минуту, Клим пожаловался
на усталость и ушел, брат, сопровождая его, назойливо допрашивал...
Около полуночи Клим незаметно ушел к себе, тотчас разделся и лег, оглушенный, усталый. Но он забыл запереть дверь, и через несколько
минут в комнату влез Дмитрий, присел
на кровать и заговорил, счастливо улыбаясь...
Клим начал смотреть
на Нехаеву как
на существо фантастическое. Она заскочила куда-то далеко вперед или отбежала в сторону от действительности и жила в мыслях, которые Дмитрий называл кладбищенскими. В этой девушке было что-то напряженное до отчаяния,
минутами казалось, что она способна выпрыгнуть из окна. Особенно удивляло Клима женское безличие, физиологическая неощутимость Нехаевой, она совершенно не возбуждала в нем эмоции мужчины.
Минуту, две молчали, не глядя друг
на друга. Клим нашел, что дальше молчать уже неловко, и ему хотелось, чтоб Нехаева говорила еще. Он спросил...
Насыщались прилежно, насытились быстро, и началась одна из тех бессвязных бесед, которые Клим с детства знал. Кто-то пожаловался
на холод, и тотчас, к удивлению Клима, молчаливая Спивак начала восторженно хвалить природу Кавказа. Туробоев, послушав ее
минуту, две, зевнул и сказал с подчеркнутой ленцой...
Пошли. В столовой Туробоев жестом фокусника снял со стола бутылку вина, но Спивак взяла ее из руки Туробоева и поставила
на пол. Клима внезапно ожег злой вопрос: почему жизнь швыряет ему под ноги таких женщин, как продажная Маргарита или Нехаева? Он вошел в комнату брата последним и через несколько
минут прервал спокойную беседу Кутузова и Туробоева, торопливо говоря то, что ему давно хотелось сказать...
Швырнув книгу
на стол, он исчез, оставив Клима так обескураженным, что он лишь
минуты через две сообразил...
Она стала молчаливее и говорила уже не так жарко, не так цветисто, как раньше. Ее нежность стала приторной, в обожающем взгляде явилось что-то блаженненькое. Взгляд этот будил в Климе желание погасить его полуумный блеск насмешливым словом. Но он не мог поймать
минуту, удобную для этого; каждый раз, когда ему хотелось сказать девушке неласковое или острое слово, глаза Нехаевой, тотчас изменяя выражение, смотрели
на него вопросительно, пытливо.
Из облака радужной пыли выехал бородатый извозчик, товарищи сели в экипаж и через несколько
минут ехали по улице города, близко к панели. Клим рассматривал людей; толстых здесь больше, чем в Петербурге, и толстые, несмотря
на их бороды, были похожи
на баб.
С Верой Петровной она поздоровалась тоже небрежно,
минут пять капризно жаловалась
на скуку монастыря, пыль и грязь дороги и ушла переодеваться, укрепив неприятное впечатление Клима.
Посидев еще
минуты две, Клим простился и пошел домой.
На повороте дорожки он оглянулся: Дронов еще сидел
на скамье, согнувшись так, точно он собирался нырнуть в темную воду пруда. Клим Самгин с досадой ткнул землю тростью и пошел быстрее.
Быстро темнело. В синеве, над рекою, повисли
на тонких ниточках лучей три звезды и отразились в темной воде масляными каплями.
На даче Алины зажгли огни в двух окнах, из реки всплыло уродливо большое, квадратное лицо с желтыми, расплывшимися глазами, накрытое островерхим колпаком. Через несколько
минут с крыльца дачи сошли
на берег девушки, и Алина жалобно вскрикнула...
Как только зазвучали первые аккорды пианино, Клим вышел
на террасу, постоял
минуту, глядя в заречье, ограниченное справа черным полукругом леса, слева — горою сизых облаков, за которые уже скатилось солнце. Тихий ветер ласково гнал к реке зелено-седые волны хлебов. Звучала певучая мелодия незнакомой, минорной пьесы. Клим пошел к даче Телепневой. Бородатый мужик с деревянной ногой заступил ему дорогу.
Он осторожно улыбнулся, обрадованный своим открытием, но еще не совсем убежденный в его ценности. Однако убедить себя в этом было уже не трудно; подумав еще несколько
минут, он встал
на ноги, с наслаждением потянулся, расправляя усталые мускулы, и бодро пошел домой.
Минуты две четверо в комнате молчали, прислушиваясь к спору
на террасе, пятый, Макаров, бесстыдно спал в углу,
на низенькой тахте. Лидия и Алина сидели рядом, плечо к плечу, Лидия наклонила голову, лица ее не было видно, подруга что-то шептала ей в ухо. Варавка, прикрыв глаза, курил сигару.
Через несколько
минут, проводив Спиваков и возвратясь в сад, Клим увидал мать все там же, под вишней, она сидела, опустив голову
на грудь, закинув руки
на спинку скамьи.
И вдруг, взглянув
на сына, она отодвинулась от него, замолчала, глядя в зеленую сеть деревьев. А через
минуту, поправляя прядь волос, спустившуюся
на щеку, поднялась со скамьи и ушла, оставив сына измятым этой сценой.
Ворчал он, как Варавка
на плотников, каменщиков,
на служащих конторы. Клима изумлял этот странный тон и еще более изумляло знакомство Лютова с революционерами. Послушав его минуту-две, он не стерпел больше.
С этим он и уснул, а утром его разбудил свист ветра, сухо шумели сосны за окном, тревожно шелестели березы;
на синеватом полотнище реки узорно курчавились маленькие волнишки. Из-за реки плыла густо-синяя туча, ветер обрывал ее край, пышные клочья быстро неслись над рекою, поглаживая ее дымными тенями. В купальне кричала Алина. Когда Самгин вымылся, оделся и сел к столу завтракать — вдруг хлынул ливень, а через
минуту вошел Макаров, стряхивая с волос капли дождя.
Макаров говорил не обидно, каким-то очень убедительным тоном, а Клим смотрел
на него с удивлением: товарищ вдруг явился не тем человеком, каким Самгин знал его до этой
минуты. Несколько дней тому назад Елизавета Спивак тоже встала пред ним как новый человек. Что это значит? Макаров был для него человеком, который сконфужен неудачным покушением
на самоубийство, скромным студентом, который усердно учится, и смешным юношей, который все еще боится женщин.
А через несколько
минут он, сняв тужурку, озабоченно вбивал гвозди в стены, развешивал картины и ставил книги
на полки шкафа. Спивак настраивал рояль, Елизавета говорила...
Клим чувствовал, что мать говорит, насилуя себя и как бы смущаясь пред гостьей. Спивак смотрела
на нее взглядом человека, который, сочувствуя, не считает уместным выразить свое сочувствие. Через несколько
минут она ушла, а мать, проводив ее, сказала снисходительно...
Минутами Самгину казалось, что его вместилище впечатлений — то, что называют душой, — засорено этими мудрствованиями и всем, что он знал, видел, — засорено
на всю жизнь и так, что он уже не может ничего воспринимать извне, а должен только разматывать тугой клубок пережитого.
И, улыбаясь темными глазами, она заговорила настолько оживленно, тепло, что Клим посмотрел
на нее с удивлением: как будто это не она, несколько
минут тому назад, сухо отчитывалась.
Через
минуту оттуда важно выступил небольшой человечек с растрепанной бородкой и серым, незначительным лицом. Он был одет в женскую ватную кофту,
на ногах, по колено, валяные сапоги, серые волосы
на его голове были смазаны маслом и лежали гладко. В одной руке он держал узенькую и длинную книгу из тех, которыми пользуются лавочники для записи долгов. Подойдя к столу, он сказал дьякону...
И часто бывало так, что взволнованный ожиданием или чем-то иным неугомонный человек, подталкиваемый их локтями, оказывался затисканным во двор. Это случилось и с Климом. Чернобородый человек посмотрел
на него хмурым взглядом темных глаз и через
минуту наступил каблуком
на пальцы ноги Самгина. Дернув ногой, Клим толкнул его коленом в зад, — человек обиделся...
Обиделись еще двое и, не слушая объяснений, ловко и быстро маневрируя, вогнали Клима
на двор, где сидели три полицейских солдата, а
на земле, у крыльца, громко храпел неказисто одетый и, должно быть, пьяный человек. Через несколько
минут втолкнули еще одного, молодого, в светлом костюме, с рябым лицом; втолкнувший сказал солдатам...
Минут пять молча пили чай. Клим прислушивался к шарканью и топоту
на улице, к веселым и тревожным голосам. Вдруг точно подул неощутимый, однако сильный ветер и унес весь шум улицы, оставив только тяжелый грохот телеги, звон бубенчиков. Макаров встал, подошел к окну и оттуда сказал громко...
Макаров постоял над ним с
минуту, совершенно не похожий
на себя, приподняв плечи, сгорбясь, похрустывая пальцами рук, потом, вздохнув, попросил Клима...
В эту
минуту и явилась Лидия, в странном, золотистого цвета халатике, который напомнил Климу одеяния женщин
на картинах Габриэля Росетти.
Это прозвучало так обиженно, как будто было сказано не ею. Она ушла, оставив его в пустой, неприбранной комнате, в тишине, почти не нарушаемой робким шорохом дождя. Внезапное решение Лидии уехать, а особенно ее испуг в ответ
на вопрос о женитьбе так обескуражили Клима, что он даже не сразу обиделся. И лишь посидев минуту-две в состоянии подавленности, сорвал очки с носа и, до боли крепко пощипывая усы, начал шагать по комнате, возмущенно соображая...
Клим Самгин несколько раз смотрел
на звонаря и вдруг заметил, что звонарь похож
на Дьякона. С этой
минуты он стал думать, что звонарь совершил какое-то преступление и вот — молча кается. Климу захотелось видеть Дьякона
на месте звонаря.
Чувствовать себя необыкновенным, каким он никогда не был, Климу мешал Иноков. В коротких перерывах между сказами Федосовой, когда она, отдыхая, облизывая темные губы кончиком языка, поглаживала кривой бок, дергала концы головного платочка, завязанного под ее подбородком, похожим
на шляпку гриба, когда она, покачиваясь вбок, улыбалась и кивала головой восторженно кричавшему народу, — в эти
минуты Иноков разбивал настроение Клима, неистово хлопая ладонями и крича рыдающим голосом...
Выбрав удобную
минуту, Клим ушел, почти озлобленный против Спивак, а ночью долго думал о человеке, который стремится найти свой собственный путь, и о людях, которые всячески стараются взнуздать его, направить
на дорогу, истоптанную ими, стереть его своеобразное лицо.
Теперь историк говорил строго, даже пристукивал по столу кулачком, а красный узор
на лице его слился в густое пятно. Но через
минуту он продолжал снова умиленно...
Но через
минуту,
на главной улице города, он размышлял, оправдываясь...
«Этот вышел из игры. И, вероятно, надолго. А — Маракуевы, Поярковы — что они могут сделать против таких вот? — думал он, наблюдая людей в ресторане. — Мне следует развлечься», — решил он и через несколько
минут вышел
на притихшую улицу.
И, съехав
на край дивана, сидя в неудобной позе, придав своему лицу испуганное выражение, он
минут пять брызгал во все стороны словами, связь которых Клим не сразу мог уловить.
«Должно быть, есть какие-то особенные люди, ни хорошие, ни дурные, но когда соприкасаешься с ними, то они возбуждают только дурные мысли. У меня с тобою были какие-то ни
на что не похожие
минуты. Я говорю не о «сладких судорогах любви», вероятно, это может быть испытано и со всяким другим, а у тебя — с другой».
Самгин собрал все листки, смял их, зажал в кулаке и, закрыв уставшие глаза, снял очки. Эти бредовые письма возмутили его, лицо горело, как
на морозе. Но, прислушиваясь к себе, он скоро почувствовал, что возмущение его не глубоко, оно какое-то физическое, кожное. Наверное, он испытал бы такое же, если б озорник мальчишка ударил его по лицу. Память услужливо показывала Лидию в
минуты, не лестные для нее, в позах унизительных, голую, уставшую.