Неточные совпадения
Вчера надел мой папа шляпу
И стал похож
на белый гриб,
Я просто не узнала папу…
Варавки жили
на этой квартире уже третий год, но казалось, что они поселились только
вчера, все вещи стояли не
на своих местах, вещей было недостаточно, комната казалась пустынной, неуютной.
— Оставь, кажется, кто-то пришел, — услышал он сухой шепот матери; чьи-то ноги тяжело шаркнули по полу, брякнула знакомым звуком медная дверца кафельной печки, и снова установилась тишина, подстрекая вслушаться в нее. Шепот матери удивил Клима, она никому не говорила ты, кроме отца, а отец
вчера уехал
на лесопильный завод. Мальчик осторожно подвинулся к дверям столовой, навстречу ему вздохнули тихие, усталые слова...
Его очень заинтересовали откровенно злые взгляды Дронова, направленные
на учителя. Дронов тоже изменился, как-то вдруг. Несмотря
на свое уменье следить за людями, Климу всегда казалось, что люди изменяются внезапно, прыжками, как минутная стрелка затейливых часов, которые недавно купил Варавка: постепенности в движении их минутной стрелки не было, она перепрыгивала с черты
на черту. Так же и человек: еще
вчера он был таким же, как полгода тому назад, но сегодня вдруг в нем являлась некая новая черта.
Говорила она то же, что и
вчера, — о тайне жизни и смерти, только другими словами, более спокойно, прислушиваясь к чему-то и как бы ожидая возражений. Тихие слова ее укладывались в память Клима легким слоем, как пылинки
на лакированную плоскость.
— Что ж ты как
вчера? — заговорил брат, опустив глаза и укорачивая подтяжки брюк. — Молчал, молчал… Тебя считали серьезно думающим человеком, а ты вдруг такое, детское. Не знаешь, как тебя понять. Конечно, выпил, но ведь говорят: «Что у трезвого
на уме — у пьяного
на языке».
—
Вчера хромой приглашал Лютова
на мельницу, — сказал Клим девушке, — она уже сидела у стола, торопливо отхлебывая кофе, обжигаясь и шипя, а Макаров, поставив недопитый стакан, подошел к двери
на террасу и, стоя там, тихонько засвистал.
—
Вчера,
на ярмарке, Лютов читал мужикам стихи Некрасова, он удивительно читает, не так красиво, как Алина, но — замечательно! Слушали его очень серьезно, но потом лысенький старичок спросил: «А плясать — умеешь? Я, говорит, думал, что вы комедианты из театров». Макаров сказал: «Нет, мы просто — люди». — «Как же это так — просто? Просто людей — не бывает».
Его несколько тревожила сложность настроения, возбуждаемого девушкой сегодня и не согласного с тем, что он испытал
вчера.
Вчера — и даже час тому назад — у него не было сознания зависимости от нее и не было каких-то неясных надежд. Особенно смущали именно эти надежды. Конечно, Лидия будет его женою, конечно, ее любовь не может быть похожа
на истерические судороги Нехаевой, в этом он был уверен. Но, кроме этого, в нем бродили еще какие-то неопределимые словами ожидания, желания, запросы.
— Не надо о покойниках, — попросил Лютов. И, глядя в окно, сказал: — Я
вчера во сне Одиссея видел, каким он изображен
на виньетке к первому изданию «Илиады» Гнедича; распахал Одиссей песок и засевает его солью. У меня, Самгин, отец — солдат, под Севастополем воевал, во французов влюблен, «Илиаду» читает, похваливает: вот как в старину благородно воевали! Да…
— Витте приехал.
Вчера идет с инженером Кази и Квинтилиана цитирует: «Легче сделать больше, чем столько». Самодовольный мужик. Привозят рабочих встречать царя. Здешних, должно быть, мало или не надеются
на них. Впрочем, вербуют в Сормове и в Нижнем, у Доброва-Набгольц.
— Какая красота, — восторженно шептала она. — Какая милая красота! Можно ли было ждать, после
вчера! Смотри: женщина с ребенком
на осле, и человек ведет осла, — но ведь это богоматерь, Иосиф! Клим, дорогой мой, — это удивительно!
—
Вчера там, — заговорила она, показав глазами
на окно, — хоронили мужика. Брат его, знахарь, коновал, сказал… моей подруге: «Вот, гляди, человек сеет, и каждое зерно, прободая землю, дает хлеб и еще солому оставит по себе, а самого человека зароют в землю, сгниет, и — никакого толку».
Все вещи были сдвинуты со своих мест, и в общем кабинет имел такой вид, как будто полковник Васильев только
вчера занял его или собрался переезжать
на другую квартиру.
— Рабочими руководит некто Марат, его настоящее имя — Лев Никифоров, он беглый с каторги, личность невероятной энергии, характер диктатора;
на щеке и
на шее у него большое родимое пятно.
Вчера,
на одном конспиративном собрании, я слышал его — говорит великолепно.
Вход в переулок, куда
вчера не пустили Самгина, был загроможден телегой без колес, ящиками, матрацем, газетным киоском и полотнищем ворот. Перед этим сооружением
на бочке из-под цемента сидел рыжебородый человек, с папиросой в зубах; между колен у него торчало ружье, и одет он был так, точно собрался
на охоту. За баррикадой возились трое людей: один прикреплял проволокой к телеге толстую доску, двое таскали со двора кирпичи. Все это вызвало у Самгина впечатление озорной обывательской забавы.
— Верно!
Вчера на Николаевском вокзале машинистов расстреливали, — жаловалась Настя.
В окно смотрело серебряное солнце, небо — такое же холодно голубое, каким оно было ночью, да и все вокруг так же успокоительно грустно, как
вчера, только светлее раскрашено. Вдали
на пригорке, пышно окутанном серебряной парчой, курились розоватым дымом трубы домов, по снегу
на крышах ползли тени дыма, сверкали в небе кресты и главы церквей, по белому полю тянулся обоз, темные маленькие лошади качали головами, шли толстые мужики в тулупах, — все было игрушечно мелкое и приятное глазам.
«Вероятно, Дуняшин «подозрительный».
На филера — не похож. Да ведь подозрительный
вчера уехал…»
—
Вчера гимназист застрелился, единственный сын богатого купца. Родитель — простачок, русак, мать — немка, а сын, говорят, бомбист. Вот как, — рассказывала она, не глядя
на Клима, усердно ковыряя распятие. Он спросил...
— Лидию кадеты до того напугали, что она даже лес хотела продать, а
вчера уже советовалась со мной, не купить ли ей Отрадное Турчаниновых? Скучно даме. Отрадное — хорошая усадьба! У меня — закладная
на нее… Старик Турчанинов умер в Ницце, наследник его где-то заблудился… — Вздохнула и, замолчав, поджала губы так, точно собиралась свистнуть. Потом, утверждая какое-то решение, сказала...
Мужики повернулись к Самгину затылками, — он зашел за угол конторы, сел там
на скамью и подумал, что мужики тоже нереальны, неуловимы:
вчера показались актерами, а сегодня — совершенно не похожи
на людей, которые способны жечь усадьбы, портить скот. Только солдат, видимо, очень озлоблен. Вообще это — чужие люди, и с ними очень неловко, тяжело. За углом раздался сиплый голос Безбедова...
— Ну, одним словом: Локтев был там два раза и первый раз только сконфузился, а во второй — протестовал, что вполне естественно с его стороны. Эти… обнаженны обозлились
на него и, когда он шел ночью от меня с девицей Китаевой, — тоже гимназистка, — его избили. Китаева убежала, думая, что он убит, и — тоже глупо! — рассказала мне обо всем этом только
вчера вечером. Н-да. Тут, конечно, испуг и опасение, что ее исключат из гимназии, но… все-таки не похвально, нет!
Утром, в газетном отчете о торжественной службе
вчера в соборе, он прочитал слова протоиерея: «Радостью и ликованием проводим защитницу нашу», — вот это глупо: почему люди должны чувствовать радость, когда их покидает то, что — по их верованию — способно творить чудеса? Затем он вспомнил, как
на похоронах Баумана толстая женщина спросила...
—
Вчера был веселый, смешной, как всегда. Я пришла, а там скандалит полиция, не пускают меня. Алины — нет, Макарова — тоже, а я не знаю языка. Растолкала всех, пробилась в комнату, а он… лежит, и револьвер
на полу. О, черт! Побежала за Иноковым, вдруг — ты. Ну, скорее!..
Идти под руку с ней было неудобно: трудно соразмерять свои шаги с ее, она толкала бедром. Мужчины оглядывались
на нее, это раздражало Самгина. Он, вспомнив волнение, испытанное им
вчера, когда он читал ее письмо, подумал...
Так же, как
вчера, как всегда,
на площади шумели, суетились люди.
— Цапля, вино какое-нибудь — есть? Давай, давай! Был
вчера на именинах у одного жулика, пили до шести часов утра. Сорок рублей в карты проиграл — обида!
Университет учится, сходки совершенно непопулярны:
на первой было около 2500 (из 9 тысяч),
на второй — 700, третьего дня — 150, а
вчера,
на трех назначенных, — около 100 человек».
— «Поликушку» читала, «Сказку о трех братьях», «Много ли человеку земли надо» — читала. У нас,
на черной лестнице,
вчера читали.
— Был
вчера на докладе о причинах будущей войны.
«А еще
вчера как пусто и смирно было
на улицах».
Неточные совпадения
— Я? я недавно, я
вчера… нынче то есть… приехал, — отвечал Левин, не вдруг от волнения поняв ее вопрос. — Я хотел к вам ехать, — сказал он и тотчас же, вспомнив, с каким намерением он искал ее, смутился и покраснел. — Я не знал, что вы катаетесь
на коньках, и прекрасно катаетесь.
В то время как она входила, лакей Вронского с расчесанными бакенбардами, похожий
на камер-юнкера, входил тоже. Он остановился у двери и, сняв фуражку, пропустил ее. Анна узнала его и тут только вспомнила, что Вронский
вчера сказал, что не приедет. Вероятно, он об этом прислал записку.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания — всё соединялось в общее впечатление радостного чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну
на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной
вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
— Ах, как я рада вас видеть! — сказала она, подходя к ней. — Я
вчера на скачках только что хотела дойти до вас, а вы уехали. Мне так хотелось видеть вас именно
вчера. Не правда ли, это было ужасно? — сказала она, глядя
на Анну своим взглядом, открывавшим, казалось, всю душу.
И, перебирая события последних дней, ей казалось, что во всем она видела подтверждение этой страшной мысли: и то, что он
вчера обедал не дома, и то, что он настоял
на том, чтоб они в Петербурге остановились врознь, и то, что даже теперь шел к ней не один, как бы избегая свиданья с глазу
на глаз.