Неточные совпадения
Доктор неприятен, он
как будто долго лежал в погребе, отсырел
там, оброс черной плесенью и разозлился на всех людей.
Уши отца багровели, слушая Варавку, а отвечая ему, Самгин смотрел в плечо его и притопывал ногой,
как точильщик ножей, ножниц. Нередко он возвращался домой пьяный, проходил в спальню матери, и
там долго был слышен его завывающий голосок. В утро последнего своего отъезда он вошел в комнату Клима, тоже выпивши, сопровождаемый негромким напутствием матери...
—
Какой скверный табак, — сказала Лидия, проходя к окну, залепленному снегом, остановилась
там боком ко всем и стала расспрашивать Дронова, за что его исключили; Дронов отвечал ей нехотя, сердито. Макаров двигал бровями, мигал и пристально, сквозь пелену дыма, присматривался к темно-коричневой фигурке девушки.
— Слушай-ка, Варавка хочет перевести меня на службу в Рязань, а это, брат, не годится мне. Кто
там, в Рязани, будет готовить меня в университет? Да еще — бесплатно,
как Томилин?
— Вот
какая новость: я поступаю на хорошее место, в монастырь, в школу, буду
там девочек шитью учить. И квартиру мне
там дадут, при школе. Значит — прощай! Мужчинам туда нельзя ходить.
—
Там плохо спится, мешает прибой. Камни скрипят, точно зубы. Море чавкает,
как миллион свиней…
Так, молча, он и ушел к себе, а
там, чувствуя горькую сухость во рту и бессвязный шум злых слов в голове, встал у окна, глядя,
как ветер обрывает листья с деревьев.
Девушка так быстро шла,
как будто ей необходимо было устать, а Клим испытывал желание забиться в сухой, светлый угол и уже
там подумать обо всем, что плыло перед глазами, поблескивая свинцом и позолотой, рыжей медью и бронзой.
Он перешел в столовую, выпил чаю, одиноко посидел
там, любуясь,
как легко растут новые мысли, затем пошел гулять и незаметно для себя очутился у подъезда дома, где жила Нехаева.
Клим пошел к Лидии.
Там девицы сидели,
как в детстве, на диване; он сильно выцвел, его пружины старчески поскрипывали, но он остался таким же широким и мягким,
как был. Маленькая Сомова забралась на диван с ногами; когда подошел Клим, она освободила ему место рядом с собою, но Клим сел на стул.
Мать сидела против него,
как будто позируя портретисту. Лидия и раньше относилась к отцу не очень ласково, а теперь говорила с ним небрежно, смотрела на него равнодушно,
как на человека, не нужного ей. Тягостная скука выталкивала Клима на улицу.
Там он видел,
как пьяный мещанин покупал у толстой, одноглазой бабы куриные яйца, брал их из лукошка и, посмотрев сквозь яйцо на свет, совал в карман, приговаривая по-татарски...
Спивак взглянула на него удивленно и, этим смутив его еще более, пригласила в комнаты.
Там возилась рябая девица с наглыми глазами; среди комнаты, задумавшись, стоял Спивак с молотком в руках, без пиджака, на груди его,
как два ордена, блестели пряжки подтяжек.
— Это, очевидно, местный покровитель искусств и наук.
Там какой-то рыжий человек читал нечто вроде лекции «Об инстинктах познания», кажется? Нет, «О третьем инстинкте», но это именно инстинкт познания. Я — невежда в философии, но — мне понравилось: он доказывал, что познание такая же сила,
как любовь и голод. Я никогда не слышала этого… в такой форме.
Там и тут из окон на улицу свешивались куски кумача, и это придавало окнам странное выражение,
как будто квадратные рты дразнились красными языками.
— Н-да-с, — говорил он Лидии, — народ радуется. А впрочем,
какой же это народ? Народ —
там!
Изредка и
как будто насильно она отводила взгляд на свою постель,
там, вверх грудью, лежал Диомидов, высоко подняв брови, глядя в потолок.
Придя к себе, он запер дверь, лег и пролежал до вечернего чая, а когда вышел в столовую,
там,
как часовой, ходила Спивак, тонкая и стройная после родов, с пополневшей грудью. Она поздоровалась с ласковым равнодушием старой знакомой, нашла, что Клим сильно похудел, и продолжала говорить Вере Петровне, сидевшей у самовара...
—
Там один русский гений велосипед выставил,
как раз такой, на
каких англичане еще в восемнадцатом веке пробовали ездить.
Говоря, он чертил вставкой для пера восьмерки по клеенке, похожей на географическую карту, и прислушивался к шороху за дверями в кабинет редактора,
там как будто кошка играла бумагой.
— Шабаш! Поссорился с Варавкой и в газете больше не работаю! Он
там на выставке ходил,
как жадный мальчуган по магазину игрушек. А Вера Петровна — точно калуцкая губернаторша, которую уж ничто не может удивить. Вы знаете, Самгин, Варавка мне нравится, но — до какого-то предела…
Больше всего он любит наблюдать,
как корректорша чешет себе ногу под коленом, у нее
там всегда чешется, должно быть, подвязка тугая, — рассказывал он не улыбаясь,
как о важном.
Дронов всегда говорил о людях с кривой усмешечкой, посматривая в сторону и
как бы видя
там образы других людей, в сравнении с которыми тот, о ком он рассказывал, — негодяй.
— Вот
как? Нет, жена, должно быть, не с ним,
там живет моя, Марина, она мне написала бы. Ну, а что пишет Дмитрий?
— Из Брянска попал в Тулу.
Там есть серьезные ребята. А ну-ко, думаю, зайду к Толстому? Зашел. Поспорили о евангельских мечах. Толстой сражался тем тупым мечом, который Христос приказал сунуть в ножны. А я — тем, о котором было сказано: «не мир, но меч», но против этого меча Толстой оказался неуязвим,
как воздух. По отношению к логике он весьма своенравен. Ну, не понравились мы друг другу.
—
Там, в Париже, — ответил Лютов, указав пальцем почему-то в потолок. — Мне Лидия писала, — с ними еще одна подруга… забыл фамилию. Да, — мужичок шевелится, — продолжал он, потирая бугристый лоб. —
Как думаешь: скоро взорвется мужик?
— Я
там немножко поссорился, чтоб рассеять скуку, — ответил Тагильский небрежно, толкнул ногою дверь ресторана и строго приказал лакею найти его перчатки, книгу. В ресторане он стал
как будто трезвее и за столиком, пред бутылкой удельного вина стал рассказывать вполголоса, с явным удовольствием...
— «Людей, говорит, моего класса, которые принимают эту философию истории
как истину обязательную и для них, я, говорит, считаю ду-ра-ка-ми, даже — предателями по неразумию их, потому что неоспоримый закон подлинной истории — эксплоатация сил природы и сил человека, и чем беспощаднее насилие — тем выше культура». Каково, а? А
там — закоренелые либералы были…
Говоря, Долганов смотрел на Клима так, что Самгин понял: этот чудак настраивается к бою; он уже обеими руками забросил волосы на затылок, и они вздыбились
там некрасивой кучей. Вообще волосы его лежали на голове неровно,
как будто череп Долганова имел форму шляпки кованого гвоздя. Постепенно впадая в тон проповедника, он обругал Трейчке, Бисмарка, еще каких-то уже незнакомых Климу немцев, чувствовалось, что он привык и умеет ораторствовать.
— Эристикой не занимаюсь. Я изъявил мои взгляды, а вы —
как хотите. Прежде всего надо самодержавие уничтожить, а
там — разберемся.
Губы у него были яркие, кожа лица и шеи бескровно белая и
как бы напудренная
там, где она не заросла густым волосом, блестевшим,
как перо грача.
Самгин остался в кухне и видел,
как она сожгла его записки на шестке печи, а пепел бросила в помойное ведро и даже размешала его
там веником.
Плясать кончили, публика неистово кричала, аплодировала, китаец, взяв русалку под руку, вел ее в буфет, где тоже орали,
как на базаре, китаец заглядывал в лицо Варвары, шептал ей что-то, лицо его нелепо расширялось, таяло, улыбался он так, что уши передвинулись к затылку. Самгин отошел в угол, сел
там и, сняв маску, спрятал ее в карман.
— А Любаша еще не пришла, — рассказывала она. —
Там ведь после того,
как вы себя почувствовали плохо, ад кромешный был. Этот баритон — о,
какой удивительный голос! — он оказался веселым человеком, и втроем с Гогиным, с Алиной они бог знает что делали! Еще? — спросила она, когда Клим, выпив, протянул ей чашку, — но чашка соскользнула с блюдца и, упав на пол, раскололась на мелкие куски.
— Выдуманная утопистами, примиряющими непримиримое, любовь к человеку, так же,
как измышленная стыдливыми романтиками фантастическая любовь к женщине, одинаково смешны
там, где…
Варвара указала глазами на крышу флигеля;
там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало спрашивать о матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже
как бы не верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
— Редактор морщится и от твоих заметок, находит, что ты слишком мягок с декадентами, символистами —
как их
там?
— Во сне сколько ни ешь — сыт не будешь, а ты — во сне онучи жуешь.
Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго курса, в хозяйстве понимает больше нас. Теперь, брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем!
Там деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт знает что… Продавай…
Толпа вздыхала, ворчала, напоминая тот горячий шумок, который слышал Самгин в селе, когда
там поднимали колокол, здесь люди, всей силою своей, тоже
как будто пытались поднять невидимую во тьме тяжесть и, покачиваясь, терлись друг о друга.
— Ой, нет! — живо сказала Любаша. — Куда им! Они такие… мудрые. Но
там была свадьба; Лида живет у Премировой, и племянница ее вышла замуж за торговца церковной утварью. Жуткий такой брак и — по Шопенгауэру: невеста — огромная, красивая такая, Валкирия; а жених — маленький, лысый, желтый, бородища,
как у Варавки, глаза святого, но — крепенький такой дубок. Ему лет за сорок.
—
Там кузнец, Василий Микитич, мастер,
какого в Москве не сыскать, гремучего ума человек…
—
Там, в Кремле, Гусаров сказал рабочим речь на тему — долой политику, не верьте студентам, интеллигенция хочет на шее рабочих проехать к власти и все прочее в этом духе, — сказала Татьяна
как будто равнодушно. — А вы откуда знаете это? — спросила она.
— Был
там один еврей, — заговорила Варвара, погасив папиросу и
как бы продолжая рассказ, начатый ею давно.
Снимая пальто, Самгин отметил, что кровать стоит так же в углу, у двери,
как стояла
там, на почтовой станции. Вместо лоскутного одеяла она покрыта клетчатым пледом. За кроватью, в ногах ее, карточный стол с кривыми ножками, на нем — лампа, груда книг, а над ним — репродукция с Христа Габриеля Макса.
— С этим можно согласиться. Химический процесс гниения — революционный процесс. И так
как декадентство есть явный признак разложения буржуазии, то все эти «Скорпионы», «Весы» — и
как их
там? — они льют воду на нашу мельницу в конце концов.
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать,
как рыдал рядом с ним седоголовый человек в темно-синем пальто. Необыкновенно трогательными казались ему царь и царица
там, на балконе. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова. Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали...
Служитель нагнулся, понатужился и, сдвинув кресло, покатил его. Самгин вышел за ворота парка, у ворот,
как два столба, стояли полицейские в пыльных, выгоревших на солнце шинелях. По улице деревянного городка бежал ветер, взметая пыль, встряхивая деревья; под забором сидели и лежали солдаты, человек десять, на тумбе сидел унтер-офицер, держа в зубах карандаш, и смотрел в небо,
там летала стая белых голубей.
— В простонародной грязно будто бы! Позвольте —
как же может быть грязно, ежели
там шесть дней в неделю с утра до вечера мылом моются?
Пошли не в ногу, торжественный мотив марша звучал нестройно, его заглушали рукоплескания и крики зрителей, они торчали в окнах домов, точно в ложах театра, смотрели из дверей, из ворот. Самгин покорно и спокойно шагал в хвосте демонстрации, потому что она направлялась в сторону его улицы. Эта пестрая толпа молодых людей была в его глазах так же несерьезна,
как манифестация союзников. Но он невольно вздрогнул, когда красный язык знамени исчез за углом улицы и
там его встретил свист, вой, рев.
Но и рассказ Инокова о том, что в него стрелял регент, очевидно, бред. Захотелось подробно расспросить Инокова:
как это было? Он пошел в столовую,
там, в сумраке, летали и гудели тяжелые, осенние мухи; сидела, сматывая бинты, толстая сестра милосердия.
Самгин решил зайти к Гогиным,
там должны все знать.
Там было тесно,
как на вокзале пред отходом поезда, он с трудом протискался сквозь толпу барышень, студентов из прихожей в зал, и его тотчас ударил по ушам тяжелый, точно в рупор кричавший голос...