Неточные совпадения
Бабушка, неласково косясь на зятя, упрямо говорила, что на характер внука нехорошо влияет его смешное, мужицкое имя: дети называют Клима — клин, это обижает мальчика,
потому он
и тянется к взрослым.
Клим очень хорошо чувствовал, что дед всячески старается унизить его, тогда как все другие взрослые заботливо возвышают. Настоящий Старик утверждал, что Клим просто слабенький, вялый мальчик
и что ничего необыкновенного в нем нет. Он играл плохими игрушками только
потому, что хорошие у него отнимали бойкие дети, он дружился с внуком няньки,
потому что Иван Дронов глупее детей Варавки, а Клим, избалованный всеми, самолюбив, требует особого внимания к себе
и находит его только у Ивана.
— Ну, да!
Потому он
и требует жертв. Все страдальцы требуют жертв, все
и всегда.
С нею не спорили
и вообще о ней забывали, как будто ее
и не было; иногда Климу казалось: забывают о ней нарочно,
потому что боятся ее.
— Я — не старуха,
и Павля — тоже молодая еще, — спокойно возразила Лида. — Мы с Павлей очень любим его, а мама сердится,
потому что он несправедливо наказал ее,
и она говорит, что бог играет в люди, как Борис в свои солдатики.
Он смущался
и досадовал, видя, что девочка возвращает его к детскому, глупенькому, но он не мог, не умел убедить ее в своей значительности; это было уже
потому трудно, что Лида могла говорить непрерывно целый час, но не слушала его
и не отвечала на вопросы.
— Про аиста
и капусту выдумано, — говорила она. — Это
потому говорят, что детей родить стыдятся, а все-таки родят их мамы, так же как кошки, я это видела,
и мне рассказывала Павля. Когда у меня вырастут груди, как у мамы
и Павли, я тоже буду родить — мальчика
и девочку, таких, как я
и ты. Родить — нужно, а то будут все одни
и те же люди, а потом они умрут
и уж никого не будет. Тогда помрут
и кошки
и курицы, — кто же накормит их? Павля говорит, что бог запрещает родить только монашенкам
и гимназисткам.
— Павля все знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни
и плачут обе две,
и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная
потому что
и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой».
И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами
и с твоей мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
Лидия смотрела на него искоса
и хмурилась, Сомовы
и Алина, видя измену Лидии, перемигивались, перешептывались,
и все это наполняло душу Клима едкой грустью. Но мальчик утешал себя догадкой: его не любят,
потому что он умнее всех, а за этим утешением, как тень его, возникала гордость, являлось желание поучать, критиковать; он находил игры скучными
и спрашивал...
Это было очень хорошо,
потому что жить в одной комнате с братом становилось беспокойно
и неприятно.
Он преподавал русский язык
и географию, мальчики прозвали его Недоделанный,
потому что левое ухо старика было меньше правого, хотя настолько незаметно, что, даже когда Климу указали на это, он не сразу убедился в разномерности ушей учителя.
— Он даже перестал дружиться с Любой,
и теперь все с Варей,
потому что Варя молчит, как дыня, — задумчиво говорила Лидия. — А мы с папой так боимся за Бориса. Папа даже ночью встает
и смотрит — спит ли он? А вчера твоя мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
— Некрасивая,
потому и влюбилась, красивая — не влюбится, шалишь!
— Молчи! — крикнула Лидия, топнув ногою. — Это не твое дело, не тебя обманывают.
И папа не обманывает, а
потому что боится…
— Но нигде в мире вопрос этот не ставится с такою остротой, как у нас, в России,
потому что у нас есть категория людей, которых не мог создать даже высококультурный Запад, — я говорю именно о русской интеллигенции, о людях, чья участь — тюрьма, ссылка, каторга, пытки, виселица, — не спеша говорил этот человек,
и в тоне его речи Клим всегда чувствовал нечто странное, как будто оратор не пытался убедить, а безнадежно уговаривал.
Тогда этот петушиный крик показался Климу смешным, а теперь носатая девица с угрями на лице казалась ему несправедливо обиженной
и симпатичной не только
потому, что тихие, незаметные люди вообще были приятны: они не спрашивали ни о чем, ничего не требовали.
— Квартирохозяин мой, почтальон, учится играть на скрипке,
потому что любит свою мамашу
и не хочет огорчать ее женитьбой. «Жена все-таки чужой человек, — говорит он. — Разумеется — я женюсь, но уже после того, как мамаша скончается». Каждую субботу он посещает публичный дом
и затем баню. Играет уже пятый год, но только одни упражнения
и уверен, что, не переиграв всех упражнений, пьесы играть «вредно для слуха
и руки».
«Значит, мать наняла ее, — соображал он. — Платила ей,
потому эта дрянь
и была бескорыстна».
Замолчали, прислушиваясь. Клим стоял у буфета, крепко вытирая руки платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. «Доктор говорил с Лидией почтительно, как с дамой. Это, конечно,
потому, что Варавка играет в городе все более видную роль. Снова в городе начнут говорить о ней, как говорили о детском ее романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова уложили на мою постель. Лучше бы отвести его на чердак.
И ему спокойней».
— Из-за этой любви я
и не женился,
потому что, знаете, третий человек в доме — это уже помеха!
И — не всякая жена может вынести упражнения на скрипке. А я каждый день упражняюсь. Мамаша так привыкла, что уж не слышит…
И не видит, как печальна его роль ребенка, который, мечтательно шагая посредине улицы, будет раздавлен лошадьми,
потому что тяжелый воз истории везут лошади, управляемые опытными, но неделикатными кучерами.
Но, хотя судья выразился «присвоил», однако ясно, что дело идет о краже, да еще
и не подсудной мировому,
потому что — кража свыше трехсот рублей.
Разумеется, кое-что необходимо выдумывать, чтоб подсолить жизнь, когда она слишком пресна, подсластить, когда горька. Но — следует найти точную меру.
И есть чувства, раздувать которые — опасно. Такова, конечно, любовь к женщине, раздутая до неудачных выстрелов из плохого револьвера. Известно, что любовь — инстинкт, так же как голод, но — кто же убивает себя от голода или жажды или
потому, что у него нет брюк?
— Слышала я, что товарищ твой стрелял в себя из пистолета. Из-за девиц, из-за баб многие стреляются. Бабы подлые, капризные.
И есть у них эдакое упрямство… не могу сказать какое.
И хорош мужчина,
и нравится, а — не тот. Не
потому не тот, что беден или некрасив, а — хорош, да — не тот!
Самгин видел незнакомого; только глаза Дмитрия напоминали юношу, каким он был за четыре года до этой встречи, глаза улыбались все еще той улыбкой, которую Клим привык называть бабьей. Круглое
и мягкое лицо Дмитрия обросло светлой бородкой; длинные волосы завивались на концах. Он весело
и быстро рассказал, что переехал сюда пять дней тому назад,
потому что разбил себе ногу
и Марина перевезла его.
Кутузов зашипел, грозя ему пальцем,
потому что Спивак начал играть Моцарта. Осторожно подошел Туробоев
и присел на ручку дивана, улыбнувшись Климу. Вблизи он казался старше своего возраста, странно белая кожа его лица как бы припудрена, под глазами синеватые тени, углы рта устало опущены. Когда Спивак кончил играть, Туробоев сказал...
Самым авторитетным человеком у Премировых был Кутузов, но, разумеется, не
потому, что много
и напористо говорил о политике, а
потому, что артистически пел.
Самгин был убежден, что все люди честолюбивы, каждый хочет оттолкнуться от другого только
потому, чтоб стать заметней, отсюда
и возникают все разногласия, все споры.
Она казалась наиболее удобной,
потому что не имела обаяния женщины,
и можно было изучать, раскрыть, уличить ее в чем-то, не опасаясь попасть в глупое положение Грелу, героя нашумевшего романа Бурже «Ученик».
— Совершенно ясно, что культура погибает,
потому что люди привыкли жить за счет чужой силы
и эта привычка насквозь проникла все классы, все отношения
и действия людей. Я — понимаю: привычка эта возникла из желания человека облегчить труд, но она стала его второй природой
и уже не только приняла отвратительные формы, но в корне подрывает глубокий смысл труда, его поэзию.
Не нравилась ему игла Петропавловской крепости
и ангел, пронзенный ею; не нравилась
потому, что об этой крепости говорили с почтительной ненавистью к ней, но порою в ненависти звучало что-то похожее на зависть: студент Попов с восторгом называл крепость...
— Ты в начале беседы очень верно заметил, что люди выдумывают себя. Возможно, что это так
и следует,
потому что этим подслащивается горькая мысль о бесцельности жизни…
— Знакома я с ним шесть лет, живу второй год, но вижу редко,
потому что он все прыгает во все стороны от меня. Влетит, как шмель, покружится, пожужжит немножко
и вдруг: «Люба, завтра я в Херсон еду». Merci, monsieur. Mais — pourquoi? [Благодарю вас. Но — зачем? (франц.)] Милые мои, — ужасно нелепо
и даже горестно в нашей деревне по-французски говорить, а — хочется! Вероятно, для углубления нелепости хочется, а может, для того, чтоб напомнить себе о другом, о другой жизни.
Удивительно запутана, засорена жизнь», — думал он, убеждая себя, что жизнь была бы легче, проще
и без Лидии, которая, наверное, только
потому кажется загадочной, что она труслива, трусливее Нехаевой, но так же напряженно ждет удобного случая, чтоб отдать себя на волю инстинкта.
— Женщины, которые из чувства ложного стыда презирают себя за то, что природа, создавая их, грубо наглупила.
И есть девушки, которые боятся любить,
потому что им кажется: любовь унижает, низводит их к животным.
— Может быть, некоторые
потому и… нечистоплотно ведут себя, что торопятся отлюбить, хотят скорее изжить в себе женское — по их оценке животное —
и остаться человеком, освобожденным от насилий инстинкта…
— А теперь за все углы смотрю спокойно,
потому что знаю:
и за тем углом, который считают самым страшным, тоже ничего нет.
— А затем он сам себя, своею волею ограничит. Он — трус, человек, он — жадный. Он — умный,
потому что трус, именно поэтому. Позвольте ему испугаться самого себя. Разрешите это,
и вы получите превосходнейших, кротких людей, дельных людей, которые немедленно сократят, свяжут сами себя
и друг друга
и предадут…
и предадутся богу благоденственного
и мирного жития…
— Но — это
потому, что мы народ метафизический. У нас в каждом земском статистике Пифагор спрятан,
и статистик наш воспринимает Маркса как Сведенборга или Якова Беме.
И науку мы не можем понимать иначе как метафизику, — для меня, например, математика суть мистика цифр, а проще — колдовство.
«Конечно, это она
потому, что стареет
и ревнует», — думал он, хмурясь
и глядя на часы. Мать просидела с ним не более получаса, а казалось, что прошло часа два. Было неприятно чувствовать, что за эти полчаса она что-то потеряла в глазах его.
И еще раз Клим Самгин подумал, что в каждом человеке можно обнаружить простенький стерженек, на котором человек поднимает флаг своей оригинальности.
Туробоев, раскуривая папиросу, смотрел на Клима вопросительно,
и Самгин подумал, что раскуривает он так медленно, тщательно
потому, что не хочет говорить.
Поработав больше часа, он ушел, унося раздражающий образ женщины, неуловимой в ее мыслях
и опасной, как все выспрашивающие люди. Выспрашивают,
потому что хотят создать представление о человеке,
и для того, чтобы скорее создать, ограничивают его личность, искажают ее. Клим был уверен, что это именно так; сам стремясь упрощать людей, он подозревал их в желании упростить его, человека, который не чувствует границ своей личности.
— В конце концов я заметен лишь
потому, что стою в стороне от всех
и молчу.
Но, просматривая идеи, знакомые ему, Клим Самгин не находил ни одной удобной для него, да
и не мог найти, дело шло не о заимствовании чужого, а о фабрикации своего. Все идеи уже только
потому плохи, что они — чужие, не говоря о том, что многие из них были органически враждебны, а иные — наивны до смешного, какова, например, идея Макарова.
И больше ничего не говорил, очевидно, полагая, что в трех его словах заключена достаточно убийственная оценка человека. Он был англоманом, может быть,
потому, что пил только «английскую горькую», — пил, крепко зажмурив глаза
и запрокинув голову так, как будто хотел, чтобы водка проникла в затылок ему.
Но уже утром он понял, что это не так. За окном великолепно сияло солнце, празднично гудели колокола, но — все это было скучно,
потому что «мальчик» существовал. Это ощущалось совершенно ясно. С поражающей силой, резко освещенная солнцем, на подоконнике сидела Лидия Варавка, а он, стоя на коленях пред нею, целовал ее ноги. Какое строгое лицо было у нее тогда
и как удивительно светились ее глаза! Моментами она умеет быть неотразимо красивой. Оскорбительно думать, что Диомидов…
— Поставят монументы, — убежденно сказал он. — Не из милосердия, — тогда милосердию не будет места,
потому что не будет наших накожных страданий, — монументы поставят из любви к необыкновенной красоте правды прошлого; ее поймут
и оценят, эту красоту…
— Очень имеют. Особенно — мелкие
и которые часто в руки берешь. Например — инструменты: одни любят вашу руку, другие — нет. Хоть брось. Я вот не люблю одну актрису, а она дала мне починить старинную шкатулку, пустяки починка. Не поверите: я долго бился — не мог справиться. Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так
и не починил.
Потому что шкатулка знала: не люблю я хозяйку ее.
Этот труд
и эта щедрость внушали мысль, что должен явиться человек необыкновенный, не только
потому, что он — царь, а по предчувствию Москвой каких-то особенных сил
и качеств в нем.
«Не
потому ли, что я обижен?» — спросил он себя, внутренне усмехаясь
и чувствуя, что обида все еще живет в нем, вспоминая двор
и небрежное, разрешающее словечко агента охраны...