Неточные совпадения
Ничтожный прыщик на лице повергал ее в уныние, так
же как заусеницы
или укус комара. Она боялась потолстеть, похудеть, боялась грома.
— Некий итальянец утверждает, что гениальность — одна из форм безумия. Возможно. Вообще людей с преувеличенными способностями трудно признать нормальными людьми. Возьмем обжор, сладострастников и… мыслителей. Да, и мыслителей. Вполне допустимо, что чрезмерно развитый мозг есть такое
же уродство, как расширенный желудок
или непомерно большой фаллос. Тогда мы увидим нечто общее между Гаргантюа, Дон-Жуаном и философом Иммануилом Кантом.
Разумеется, кое-что необходимо выдумывать, чтоб подсолить жизнь, когда она слишком пресна, подсластить, когда горька. Но — следует найти точную меру. И есть чувства, раздувать которые — опасно. Такова, конечно, любовь к женщине, раздутая до неудачных выстрелов из плохого револьвера. Известно, что любовь — инстинкт, так
же как голод, но — кто
же убивает себя от голода
или жажды
или потому, что у него нет брюк?
Все чаще Клим думал, что Нехаева образованнее и умнее всех в этой компании, но это, не сближая его с девушкой, возбуждало в нем опасение, что Нехаева поймет в нем то, чего ей не нужно понимать, и станет говорить с ним так
же снисходительно, небрежно
или досадливо, как она говорит с Дмитрием.
— Нет, почему
же — чепуха? Весьма искусно сделано, — как аллегория для поучения детей старшего возраста. Слепые — современное человечество, поводыря, в зависимости от желания, можно понять как разум
или как веру. А впрочем, я не дочитал эту штуку до конца.
— Дурочка! Что
же: меня — в монастырь
или в каторгу, а на тебя — богу молиться?
— А я — не понимаю, — продолжала она с новой, острой усмешкой. — Ни о себе, ни о людях — не понимаю. Я не умею думать… мне кажется.
Или я думаю только о своих
же думах. В Москве меня познакомили с одним сектантом, простенький такой, мордочка собаки. Он качался и бормотал...
Он сам тотчас
же понял, что об этом следовало спросить раньше
или позже.
Не считаю предков ангелами, не склонен считать их и героями, они просто более
или менее покорные исполнители велений истории, которая, как вы
же сказали, с самого начала криво пошла.
Лидия села в кресло, закинув ногу на ногу, сложив руки на груди, и как-то неловко тотчас
же начала рассказывать о поездке по Волге, Кавказу, по морю из Батума в Крым. Говорила она, как будто торопясь дать отчет о своих впечатлениях
или вспоминая прочитанное ею неинтересное описание пароходов, городов, дорог. И лишь изредка вставляла несколько слов, которые Клим принимал как ее слова.
И, может быть, вот так
же певуче лаская людей одинаково обаятельным голосом, — говорит ли она о правде
или о выдумке, — скажет история когда-то и о том, как жил на земле человек Клим Самгин.
Он вышел в большую комнату, место детских игр в зимние дни, и долго ходил по ней из угла в угол, думая о том, как легко исчезает из памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то живет отец, о котором он никогда не вспоминает, так
же, как о брате Дмитрии. А вот о Лидии думается против воли. Было бы не плохо, если б с нею случилось несчастие, неудачный роман
или что-нибудь в этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
— Разве вы не допускаете, что я тоже могу служить причиной беспокойства? «Поверит
или нет?» — тотчас
же спросил он себя, но женщина снова согнулась над шитьем, тихо и неопределенно сказав...
Позаимствовав у Робинзона незатейливое остроумие, он дал профессорам глумливые псевдонимы: Словолюбов, Словотеков, Скукотворцев. Ему очень нравились краткие характеристики людей, пытавшихся более
или менее усердно сделать из него человека такого
же, как они.
— Законы —
или беззакония — симпатий и антипатий… — Вошла Айно и тотчас
же заговорила очень живо...
У всех этих людей были такие
же насмешливые глаза, как у грузчика, и такая
же дерзкая готовность сказать
или сделать неприятное.
Варвара подавленно замолчала тотчас
же, как только отъехали от станции Коби. Она сидела, спрятав голову в плечи, лицо ее, вытянувшись, стало более острым. Она как будто постарела, думает о страшном, и с таким напряжением, с каким вспоминают давно забытое, но такое, что необходимо сейчас
же вспомнить. Клим ловил ее взгляд и видел в потемневших глазах сосредоточенный, сердитый блеск, а было бы естественней видеть испуг
или изумление.
— Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу, право, не знаю — зачем? Если б, например, войска с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно, ну, тогда — пожалуйста! А так, знаете, что
же получается? Раздробление как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут
или, скажем, трубочисты,
или еще кто, а — зачем, собственно? Ведь вот какой вопрос поднимается! Ведь не на Ходынское поле гулять пошли, вот что-с…
Он чувствовал, что это так
же не для него, как роль пропагандиста среди рабочих
или роль одного из приятелей жены, крикунов о космосе и эросе, о боге и смерти.
— Что
же, — студент этот, за своих стрелял
или за хохлов? Не знаете?
— А — как
же? — спросил Кутузов, усмехаясь. — В революции, — подразумеваю социальную, — логический закон исключенного третьего будет действовать беспощадно: да
или нет.
Изложив свои впечатления в первый
же день по приезде, она уже не возвращалась к ним, и скоро Самгин заметил, что она сообщает ему о своих делах только из любезности, а не потому, что ждет от него участия
или советов. Но он был слишком занят собою, для того чтоб обижаться на нее за это.
Он видел, что с той поры, как появились прямолинейные юноши, подобные Властову, Усову, яснее обнаружили себя и люди, для которых революционность «большевиков» была органически враждебна. Себя Самгин не считал таким
же, как эти люди, но все-таки смутно подозревал нечто общее между ними и собою. И, размышляя перед Никоновой, как перед зеркалом
или над чистым листом бумаги, он говорил...
— Ты что
же не бываешь у Алины? Жена запрещает
или мораль?
Он вспомнил это тотчас
же, выйдя на улицу и увидав отряд конных жандармов, скакавших куда-то на тяжелых лошадях, — вспомнил, что подозрение
или уверенность Никоновой не обидело его, так
же, как не обидело предложение полковника Васильева. Именно тогда он чувствовал себя так
же странно, как чувствует сейчас, — в состоянии, похожем на испуг пред собою.
— Да, напечатал. Похваливают. А по-моему — ерунда! К тому
же цензор
или редактор поправили рукопись так, что смысл исчез, а скука — осталась. А рассказишко-то был написан именно против скуки. Ну, до свидания, мне — сюда! — сказал он, схватив руку Самгина горячей рукой. — Все — бегаю. Места себе ищу, — был в Польше, в Германии, на Балканах, в Турции был, на Кавказе. Неинтересно. На Кавказе, пожалуй, всего интереснее.
Город Марины тоже встретил его оттепелью, в воздухе разлита была какая-то сыворотка, с крыш лениво падали крупные капли; каждая из них, казалось, хочет попасть на мокрую проволоку телеграфа, и это раздражало, как раздражает запонка
или пуговица, не желающая застегнуться. Он сидел у окна, в том
же пошленьком номере гостиницы, следил, как сквозь мутный воздух падают стеклянные капли, и вспоминал встречу с Мариной. Было в этой встрече нечто слишком деловитое и обидное.
Все вокруг него было неряшливо — так
же, как сам он, всегда выпачканный птичьим пометом, с пухом в кудлатой голове и на одежде. Ел много, торопливо, морщился, точно пища была слишком солона, кисла
или горька, хотя глухая Фелициата готовила очень вкусно. Насытясь, Безбедов смотрел в рот Самгина и сообщал какие-то странные новости, — казалось, что он выдумывал их.
— Нет, я о себе. Сокрушительных размышлений книжка, — снова и тяжелее вздохнул Захарий. — С ума сводит. Там говорится, что время есть бог и творит для нас
или противу нас чудеса. Кто есть бог, этого я уж не понимаю и, должно быть, никогда не пойму, а вот — как
же это, время — бог и, может быть, чудеса-то творит против нас? Выходит, что бог — против нас, — зачем
же?
Он читал о казнях, не возмущаясь, казни стали так
же привычны, как ничтожные события городской хроники
или как, в свое время, привычны были еврейские погромы: сильно возмутил первый, а затем уже не хватало сил возмущаться.
«Слишком умна для того, чтобы веровать. Но ведь не может
же быть какой-то секты без веры в бога
или черта!» — размышлял он.
У него неожиданно возник — точно подкрался откуда-то из темного уголка мозга — вопрос: чего хотела Марина, крикнув ему: «Ох, да иди, что ли!» Хотела она, чтобы он ушел,
или — чтоб остался с нею? Прямого ответа на этот вопрос он не искал, понимая, что, если Марина захочет, — она заставит быть ее любовником. Завтра
же заставит. И тут он снова унизительно видел себя рядом с нею пред зеркалом.
— Правду говорю, Григорий, — огрызнулся толстяк, толкая зятя ногой в мягком замшевом ботинке. — Здесь иная женщина потребляет в год товаров на сумму не меньшую, чем у нас население целого уезда за тот
же срок. Это надо понять! А у нас дама, порченная литературой, старается жить, одеваясь в ризы мечты, то воображает себя Анной Карениной, то сумасшедшей из Достоевского
или мадам Роллан, а то — Софьей Перовской. Скушная у нас дама!
«Да, уничтожать, уничтожать таких… Какой отвратительный, цинический ум. Нужно уехать отсюда. Завтра
же. Я ошибочно выбрал профессию. Что, кого я могу искренно защищать? Я сам беззащитен пред такими, как этот негодяй. И — Марина. Откажусь от работы у нее, перееду в Москву
или Петербург. Там возможно жить более незаметно, чем в провинции…»
«При первой
же возможности перееду в Москву
или в Петербург, — печально подумал Самгин. — Марина? Сегодня
или завтра увижу ее, услышу снисходительные сентенции. Довольно! Где теперь Безбедов?»
— Сударыня, — торжествующе взывал Пыльников. — Все-таки, все-таки — как
же вы решаете вопрос о смысле бытия? Божество
или человечество?
— Теперь дело ставится так: истинная и вечная мудрость дана проклятыми вопросами Ивана Карамазова. Иванов-Разумник утверждает, что решение этих вопросов не может быть сведено к нормам логическим
или этическим и, значит, к счастью, невозможно. Заметь: к счастью! «Проблемы идеализма» — читал? Там Булгаков спрашивает: чем отличается человечество от человека? И отвечает: если жизнь личности — бессмысленна, то так
же бессмысленны и судьбы человечества, — здорово?
— Года два уже. Познакомились на бегах. Он — деньги потерял
или — выкрали. Занял у меня и — очень выиграл! Предложил мне половину. Но я отказался, ставил на ту
же лошадь и выиграл втрое больше его. Ну — кутнули… немножко. И познакомились.
— Козьма Иванов Семидубов, — сказал он, крепко сжимая горячими пальцами руку Самгина. Самгин встречал людей такого облика, и почти всегда это были люди типа Дронова
или Тагильского, очень подвижные, даже суетливые, веселые. Семидубов катился по земле не спеша, осторожно, говорил вполголоса, усталым тенорком, часто повторяя одно и то
же слово.
— Зверски ошибочно рассуждаете!
Или мужик будет богат,
или — погибнем «яко обри, их
же несть ни племени, ни рода».
Но он почти каждый день посещал Прозорова, когда старик чувствовал себя бодрее, работал с ним, а после этого оставался пить чай
или обедать. За столом Прозоров немножко нудно, а все
же интересно рассказывал о жизни интеллигентов 70–80-х годов, он знавал почти всех крупных людей того времени и говорил о них, грустно покачивая головою, как о людях, которые мужественно принесли себя в жертву Ваалу истории.
— «Друг мой, говорю я ему, эти вещи нужно понимать до конца
или не следует понимать, живи полузакрыв глаза». — «Но — позволь, возражает он, я
же премьер-министр!» — «Тогда — совсем закрой глаза!»
— Да, так. Вы — патриот, вы резко осуждаете пораженцев. Я вас очень понимаю: вы работаете в банке, вы — будущий директор и даже возможный министр финансов будущей российской республики. У вас — имеется что защищать. Я, как вам известно, сын трактирщика. Разумеется, так
же как вы и всякий другой гражданин славного отечества нашего, я не лишен права открыть еще один трактир
или дом терпимости. Но — я ничего не хочу открывать. Я — человек, который выпал из общества, — понимаете? Выпал из общества.
— Пред нами — дилемма:
или сепаратный мир
или полный разгром армии и революция, крестьянская революция, пугачевщина! — произнес оратор, понизив голос, и тотчас
же на него закричали двое...
— Для меня лично корень вопроса этого, смысл его лежит в противоречии интернационализма и национализма. Вы знаете, что немецкая социал-демократия своим вотумом о кредитах на войну скомпрометировала интернациональный социализм, что Вандервельде усилил эту компрометацию и что еще раньше поведение таких социалистов, как Вивиани, Мильеран, Бриан э цетера, тоже обнаружили, как бессильна и как, в то
же время, печально гибка этика социалистов. Не выяснено: эта гибкость — свойство людей
или учения?
«А этот, с веснушками, в синей блузе, это… московский — как его звали? Ученик медника? Да, это — он. Конечно. Неужели я должен снова встретить всех, кого знал когда-то? И — что значат вот эти встречи? Значат ли они, что эти люди так
же редки, точно крупные звезды,
или — многочисленны, как мелкие?»
Его слушали так
же внимательно, как всех, чувствовалось, что каждому хочется сказать
или услышать нечто твердое, успокаивающее, найти какое-то историческое, объединяющее слово, а для Самгина в метелице речей, слов звучало простое солдатское...
— Мне поставлен вопрос: что делать интеллигенции? Ясно: оставаться служащей капиталу, довольствуясь реформами, которые предоставят полную свободу слову и делу капиталистов. Так
же ясно: идти с пролетариатом к революции социальной. Да
или нет, третье решение логика исключает, но психология — допускает, и поэтому логически беззаконно существуют меньшевики, эсеры, даже какие-то народные социалисты.