Неточные совпадения
Как-то поздним вечером Люба, взволнованно вбежав с улицы на двор, где шумно
играли дети, остановилась и, высоко подняв
руку, крикнула
в небо...
Туробоев, холодненький, чистенький и вежливый, тоже смотрел на Клима, прищуривая темные, неласковые глаза, — смотрел вызывающе. Его слишком красивое лицо особенно сердито морщилось, когда Клим подходил к Лидии, но девочка разговаривала с Климом небрежно, торопливо, притопывая ногами и глядя
в ту сторону, где Игорь. Она все более плотно срасталась с Туробоевым, ходили они взявшись за
руки; Климу казалось, что, даже увлекаясь игрою, они
играют друг для друга, не видя, не чувствуя никого больше.
Когда
играли в жмурки и Лида ловила детей, Игорь нарочно попадался
в ее слепые
руки.
Похолодев от испуга, Клим стоял на лестнице, у него щекотало
в горле, слезы выкатывались из глаз, ему захотелось убежать
в сад, на двор, спрятаться; он подошел к двери крыльца, — ветер кропил дверь осенним дождем. Он постучал
в дверь кулаком, поцарапал ее ногтем, ощущая, что
в груди что-то сломилось, исчезло, опустошив его. Когда, пересилив себя, он вошел
в столовую, там уже танцевали кадриль, он отказался танцевать, подставил к роялю стул и стал
играть кадриль
в четыре
руки с Таней.
Макаров тоже встал, поклонился и отвел
руку с фуражкой
в сторону, как это делают плохие актеры,
играя французских маркизов.
Замолчали, прислушиваясь. Клим стоял у буфета, крепко вытирая
руки платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. «Доктор говорил с Лидией почтительно, как с дамой. Это, конечно, потому, что Варавка
играет в городе все более видную роль. Снова
в городе начнут говорить о ней, как говорили о детском ее романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова уложили на мою постель. Лучше бы отвести его на чердак. И ему спокойней».
Он
играл ножом для разрезывания книг, капризно изогнутой пластинкой бронзы с позолоченной головою бородатого сатира на месте ручки. Нож выскользнул из
рук его и упал к ногам девушки; наклонясь, чтоб поднять его, Клим неловко покачнулся вместе со стулом и, пытаясь удержаться, схватил
руку Нехаевой, девушка вырвала
руку, лишенный опоры Клим припал на колено. Он плохо помнил, как разыгралось все дальнейшее, помнил только горячие ладони на своих щеках, сухой и быстрый поцелуй
в губы и торопливый шепот...
Улыбаясь,
играя пальцами
руки его, жадно глотая воздух, она шептала эти необычные слова, и Клим, не сомневаясь
в их искренности, думал: не всякий может похвастаться тем, что вызвал такую любовь!
Он снова начал
играть, но так своеобразно, что Клим взглянул на него с недоумением.
Играл он
в замедленном темпе, подчеркивая то одну, то другую ноту аккорда и, подняв левую
руку с вытянутым указательным пальцем, прислушивался, как она постепенно тает. Казалось, что он ломал и разрывал музыку, отыскивая что-то глубоко скрытое
в мелодии, знакомой Климу.
На дачах Варавки поселились незнакомые люди со множеством крикливых детей; по утрам река звучно плескалась о берег и стены купальни;
в синеватой воде подпрыгивали, как пробки, головы людей, взмахивались
в воздух масляно блестевшие
руки; вечерами
в лесу пели песни гимназисты и гимназистки, ежедневно,
в три часа, безгрудая, тощая барышня
в розовом платье и круглых, темных очках
играла на пианино «Молитву девы», а
в четыре шла берегом на мельницу пить молоко, и по воде косо влачилась за нею розовая тень.
Остаток дня Клим прожил
в состоянии отчуждения от действительности, память настойчиво подсказывала древние слова и стихи, пред глазами качалась кукольная фигура, плавала мягкая, ватная
рука,
играли морщины на добром и умном лице, улыбались большие, очень ясные глаза.
Надув волосатое лицо, он действовал не торопясь,
в жестах его было что-то даже пренебрежительное; по тому, как он держал
в руках бумаги, было видно, что он часто
играет в карты.
За три недели, одиноко прожитых им
в квартире Варвары, он убедился, что Любаша
играет роль более значительную, чем он приписывал ей. Приходила нарядная дама под вуалью, с кружевным зонтиком
в руках, она очень расстроилась и, кажется, даже испугалась, узнав, что Сомова арестована. Ковыряя зонтиком пол, она нервно сказала...
Запевали «Дубинушку» двое: один — коренастый,
в красной, пропотевшей, изорванной рубахе без пояса,
в растоптанных лаптях, с голыми выше локтей
руками, точно покрытыми железной ржавчиной. Он пел высочайшим, резким тенором и, удивительно фокусно подсвистывая среди слов, притопывал ногою,
играл всем телом, а железными
руками играл на тугой веревке, точно на гуслях, а пел — не стесняясь выбором слов...
За баржею распласталась под жарким солнцем синеватая Волга, дальше — золотисто блестела песчаная отмель, река оглаживала ее; зеленел кустарник, наклоняясь к ласковой воде, а люди на палубе точно
играли в двадцать
рук на двух туго натянутых струнах, чудесно богатых звуками.
Ходил он наклонив голову, точно бык, торжественно нося свой солидный живот, левая
рука его всегда
играла кистью брелоков на цепочке часов, правая привычным жестом поднималась и опускалась
в воздухе, широкая ладонь плавала
в нем, как небольшой лещ.
Говоря, она
играла браслетом, сняв его с
руки, и
в красных пальцах ее золото казалось мягким.
Самгин тоже простился и быстро вышел,
в расчете, что с этим парнем безопаснее идти. На улице
в темноте
играл ветер, и, подгоняемый его толчками, Самгин быстро догнал Судакова, — тот шел не торопясь, спрятав одну
руку за пазуху, а другую
в карман брюк, шел быстро и пытался свистеть, но свистел плохо, — должно быть, мешала разбитая губа.
Налево, за открытыми дверями, солидные люди
играли в карты на трех столах. Может быть, они говорили между собою, но шум заглушал их голоса, а движения
рук были так однообразны, как будто все двенадцать фигур были автоматами.
К Лидии подходили мужчины и женщины, низко кланялись ей, целовали
руку; она вполголоса что-то говорила им, дергая плечами, щеки и уши ее сильно покраснели. Марина, стоя
в углу, слушала Кормилицына; переступая с ноги на ногу, он
играл портсигаром; Самгин, подходя, услыхал его мягкие, нерешительные слова...
Она,
играя бровями, с улыбочкой
в глазах, рассказала, что царь капризничает: принимая председателя Думы — вел себя неприлично, узнав, что матросы убили какого-то адмирала, — топал ногами и кричал, что либералы не смеют требовать амнистии для политических, если они не могут прекратить убийства; что келецкий губернатор застрелил свою любовницу и это сошло ему с
рук безнаказанно.
— Я? Я — по-дурацки говорю. Потому что ничего не держится
в душе… как
в безвоздушном пространстве. Говорю все, что
в голову придет, сам перед собой
играю шута горохового, — раздраженно всхрапывал Безбедов; волосы его, высохнув, торчали дыбом, — он выпил вино, забыв чокнуться с Климом, и, держа
в руке пустой стакан, сказал, глядя
в него: — И боюсь, что на меня, вот — сейчас, откуда-то какой-то страх зверем бросится.
Опираясь брюшком о край стола, покрытого зеленым сукном,
играя тоненькой золотой цепочкой часов, а пальцами другой
руки как бы соля воздух, желтолицый человечек звонко чеканил искусно округленные фразы;
в синеватых белках его вспыхивали угольки черных зрачков, и издали казалось, что круглое лицо его обижено, озлоблено.
В лицо Самгина смотрели, голубовато улыбаясь, круглые, холодненькие глазки, брезгливо шевелилась толстая нижняя губа, обнажая желтый блеск золотых клыков, пухлые пальцы правой
руки играли платиновой цепочкой на животе, указательный палец левой беззвучно тыкался
в стол. Во всем поведении этого человека,
в словах его,
в гибкой игре голоса было что-то обидно несерьезное. Самгин сухо спросил...
«Вот», — вдруг решил Самгин, следуя за ней. Она дошла до маленького ресторана, пред ним горел газовый фонарь, по обе стороны двери — столики, за одним
играли в карты маленький, чем-то смешной солдатик и лысый человек с носом хищной птицы, на третьем стуле сидела толстая женщина, сверкали очки на ее широком лице, сверкали вязальные спицы
в руках и серебряные волосы на голове.
— Идем, идем, — сказал он, подхватив Ногайцева под
руку и увел
в гостиную. Там они, рыженькая дама и Орехова, сели
играть в карты, а Краснов, тихонько покачивая головою, занавесив глаза ресницами, сказал Тосе...
Но их было десятка два, пятеро
играли в карты, сидя за большим рабочим столом, человек семь окружали игроков, две растрепанных головы торчали на краю приземистой печи, невидимый,
в углу, тихонько, тенорком напевал заунывную песню, ему подыгрывала гармоника, на ларе для теста лежал, закинув
руки под затылок, большой кудрявый человек, подсвистывая песне.