Неточные совпадения
— Дурачок! Чтоб не страдать. То есть — чтоб его,
народ, научили
жить не страдая. Христос тоже Исаак, бог отец отдал его
в жертву
народу. Понимаешь: тут та же сказка о жертвоприношении Авраамовом.
— Да. А несчастным трудно сознаться, что они не умеют
жить, и вот они говорят, кричат. И все — мимо, все не о себе, а о любви к
народу,
в которую никто и не верит.
— Почему? О людях, которым тесно
жить и которые пытаются ускорить события. Кортес и Колумб тоже ведь выразители воли
народа, профессор Менделеев не менее революционер, чем Карл Маркс. Любопытство и есть храбрость. А когда любопытство превращается
в страсть, оно уже — любовь.
— Вот, например, англичане: студенты у них не бунтуют, и вообще они —
живут без фантазии, не бредят, потому что у них — спорт. Мы на Западе плохое — хватаем, а хорошего — не видим. Для
народа нужно чаще устраивать религиозные процессии, крестные хода. Папизм — чем крепок? Именно — этими зрелищами, театральностью.
Народ постигает религию глазом, через материальное. Поклонение богу
в духе проповедуется тысячу девятьсот лет, но мы видим, что пользы
в этом мало, только секты расплодились.
Ему нравилось, что эти люди построили жилища свои кто где мог или хотел и поэтому каждая усадьба как будто монумент, возведенный ее хозяином самому себе. Царила
в стране Юмала и Укко серьезная тишина, — ее особенно утверждало меланхолическое позвякивание бубенчиков на шеях коров; но это не была тишина пустоты и усталости русских полей, она казалась тишиной спокойной уверенности коренастого, молчаливого
народа в своем праве
жить так, как он
живет.
— Должен! Ты — революционер,
живешь для будущего, защитник
народа и прочее… Это — не отговорка. Ерунда! Ты вот
в настоящем помоги человеку. Сейчас!
— Вот — из пушек уговаривают
народ, —
живи смирно! Было это когда-нибудь
в Москве? Чтобы из пушек
в Москве, где цари венчаются, а? — изумленно воскликнул он, взмахнув рукою с шапкой
в ней, и, помолчав, сказал: — Это надо понять!
— Неплохой человек она, но — разбита и дребезжит вся. Тоскливо
живет и, от тоски, занимается религиозно-нравственным воспитанием
народа, — кружок организовала. Надувают ее. Ей бы замуж надо. Рассказала мне,
в печальный час, о романе с тобой.
— Думаю поехать за границу,
пожить там до весны, полечиться и вообще привести себя
в порядок. Я верю, что Дума создаст широкие возможности культурной работы. Не повысив уровня культуры
народа, мы будем бесплодно тратить интеллектуальные силы — вот что внушил мне истекший год, и, прощая ему все ужасы, я благодарю его.
— До чего вы, интеллигенты, невежественны и легковерны во всем, что касается духа
народа! И сколько впитано вами церковного яда… и — ты, Клим Иванович! Сам жаловался, что
живешь в чужих мыслях, угнетен ими…
— Война — явление исторически неизбежное, — докторально начал он, сняв очки и протирая стекла платком. — Война свидетельствует о количественном и качественном росте
народа.
В основе войны лежит конкуренция. Каждый из вас хочет
жить лучше, чем он
живет, так же и каждое государство, каждый
народ…
— Бир, — сказал Петров, показывая ей два пальца. — Цвей бир! [Пару пива! (нем.)] Ничего не понимает, корова. Черт их знает, кому они нужны, эти мелкие
народы? Их надобно выселить
в Сибирь, вот что! Вообще — Сибирь заселить инородцами. А то, знаете,
живут они на границе, все эти латыши, эстонцы, чухонцы, и тяготеют к немцам. И все — революционеры. Знаете,
в пятом году,
в Риге, унтер-офицерская школа отлично расчесала латышей, били их, как бешеных собак. Молодцы унтер-офицеры, отличные стрелки…
Но есть другая группа собственников, их — большинство, они
живут в непосредственной близости с
народом, они знают, чего стоит превращение бесформенного вещества материи
в предметы материальной культуры,
в вещи, я говорю о мелком собственнике глухой нашей провинции, о скромных работниках наших уездных городов, вы знаете, что их у нас — сотни.
— Странное дело, — продолжал он, недоуменно вздернув плечи, — но я замечал, что чем здоровее человек, тем более жестоко грызет его цинга, а слабые переносят ее легче. Вероятно, это не так, а вот сложилось такое впечатление. Прокаженные встречаются там, меряченье нередко… Вообще — край не из веселых. И все-таки, знаешь, Клим, — замечательный
народ живет в государстве Романовых, черт их возьми! Остяки, например, и особенно — вогулы…
— Ведьма, на пятой минуте знакомства, строго спросила меня: «Что не делаете революцию, чего ждете?» И похвасталась, что муж у нее только
в прошлом году вернулся из ссылки за седьмой год,
прожил дома четыре месяца и скончался
в одночасье, хоронила его большая тысяча рабочего
народа.
Неточные совпадения
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился
в Петербурге, вышел кое-как
в люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас
в губернии, слава богу,
народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Впрочем, если сказать правду, они всё были
народ добрый,
жили между собою
в ладу, обращались совершенно по-приятельски, и беседы их носили печать какого-то особенного простодушия и короткости: «Любезный друг Илья Ильич», «Послушай, брат, Антипатор Захарьевич!», «Ты заврался, мамочка, Иван Григорьевич».
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «
В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж
жить ему хочется! Насчет этого пункта этот
народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
И где такой
народ благочестивой, // C которым думаешь ты
жить в ладу?» — // «О, я прямёхонько иду //
В леса Аркадии счастливой.
Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и цвели здоровьем и весельем, оттого там
жили долго; мужчины
в сорок лет походили на юношей; старики не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и говорят, что прежде был крепче
народ.