Неточные совпадения
Обняв Клима, он поцеловал его
в лоб,
в щеки, похлопал по спине и
добавил...
Писатель начал рассказывать о жизни интеллигенции тоном человека, который опасается, что его могут
в чем-то обвинить. Он смущенно улыбался, разводил руками, называл полузнакомые Климу фамилии друзей своих и сокрушенно
добавлял...
— И
в любви, — серьезно ответила она, но затем, прищурясь, оскалив великолепные зубы, сказала потише: — Ты, разумеется, замечаешь во мне кое-что кокоточное, да? Так для ясности я тебе скажу: да, да, я вступаю на эту службу, вот! И — черт вас всех побери, милейшие мои, — шепотом
добавила она, глаза ее гневно вспыхнули.
— Он —
в Нижнем, под надзором. Я же с ним все время переписывался. Замечательный человек Степан, — вдумчиво сказал он, намазывая хлеб маслом. И, помолчав,
добавил...
— Пожалуйста, найдите
в книгах Сомовой «Философию мистики». Но, может быть, я неверно прочитал, — ворчливо
добавил он, — какая же философия мистики возможна?
—
В январе ты получишь подробный отчет по ликвидации предприятий отца, —
добавил он деловым тоном.
— Улыбаясь, она
добавила: — Ты говорил так… мстительно, как будто это я виновата
в том, что будет революция.
— Вы представить не можете, как трудно
в наши дни жить человеку, который всем хочет только добра… Поверьте, —
добавил он еще тише, — они догадываются о вашем значении…
— Какая же здесь окраина? Рядом — институт благородных девиц, дальше — на горе — военные склады, там часовые стоят. Да и я — не одна, — дворник, горничная, кухарка. Во флигеле — серебряники, двое братьев, один — женатый, жена и служит горничной мне. А вот
в женском смысле — одна, — неожиданно и очень просто
добавила Марина.
—
В сумасшедший дом и попал, на три месяца, —
добавила его супруга, ласково вложив
в протянутую ладонь еще конфету, а оратор продолжал с великим жаром, все чаще отирая шапкой потное, но не краснеющее лицо...
— А черкес — он не разбирает, кто
в чем виноват, —
добавил лысый и звонко возопил, хлопнув руками по заплатам на коленях...
— Сочинил — Савва Мамонтов, миллионер, железные дороги строил, художников подкармливал, оперетки писал. Есть такие французы? Нет таких французов. Не может быть, —
добавил он сердито. — Это только у нас бывает. У нас, брат Всеволод, каждый рядится… несоответственно своему званию. И — силам. Все ходят
в чужих шляпах. И не потому, что чужая — красивее, а… черт знает почему! Вдруг — революционер, а — почему? — Он подошел к столу, взял бутылку и, наливая вино, пробормотал...
—
В беседах с мужиками о политике, об отрубах, — хмуро
добавил Самгин. Она усмехнулась...
— Вот что, через несколько дней
в корабле моем радение о духе будет, — хочешь, я скажу Захарию, чтоб он показал тебе праздник этот?
В щелочку, —
добавила она и усмехнулась.
— И скот прирезали, —
добавил Бердников. — Ну, я, однако, не жалуюсь. Будучи стоиком, я говорю: «Бей, но — выучи!» Охо-хо! Нуте-кось, выпьемте шампанского за наше здоровье! Я, кроме этого безвредного напитка, ничего не дозволяю себе, ограниченный человек. — Он вылил
в свой бокал рюмку коньяка, чокнулся со стаканом Самгина и ласково спросил: — Надоела вам моя болтовня?
— Да, знаю, — откликнулся Кутузов и, гулко кашлянув, повторил: — Знаю, как же… — Помолчав несколько секунд,
добавил, негромко и как-то жестко: — Она была из тех женщин, которые идут
в революцию от восхищения героями. Из романтизма. Она была человек морально грамотный…
И, помахивая платком
в лицо свое, она
добавила...
Он пугливо зашевелился
в кресле, наморщил нос, сбросив с него пенсне, и поспешно
добавил...
Она сказала это вполголоса и пошла прочь, но, остановясь
в двери,
добавила...
— Возвращаясь к Толстому —
добавлю: он учил думать, если можно назвать учением его мысли вслух о себе самом. Но он никогда не учил жить, не учил этому даже и
в так называемых произведениях художественных,
в словесной игре, именуемой искусством… Высшее искусство — это искусство жить
в благолепии единства плоти и духа. Не отрывай чувства от ума, иначе жизнь твоя превратится
в цепь неосмысленных случайностей и — погибнешь!
— Вы, по обыкновению, глумитесь, Харламов, — печально, однако как будто и сердито сказал хозяин. — Вы — запоздалый нигилист, вот кто вы, —
добавил он и пригласил ужинать, но Елена отказалась. Самгин пошел провожать ее. Было уже поздно и пустынно, город глухо ворчал, засыпая. Нагретые за день дома, остывая, дышали тяжелыми запахами из каждых ворот. На одной улице луна освещала только верхние этажи домов на левой стороне, а
в следующей улице только мостовую, и это раздражало Самгина.
— Сказка, — сквозь зубы выговорил Дронов, ожидающе поглядывая на дверь
в столовую. — Фантазия, —
добавил он.
—
В молодости я тоже забавлялся, собирая подобные… — шалости пера и карандаша, — неодобрительно сказал Самгин, но не
добавил, что теперь это озорство возбуждает
в нем чувство почти враждебное к озорникам.
«И для споров с самим собою», —
добавил Самгин, механически продолжая спор. «Неверно:
в Париже интереснее, приятнее жить, чем
в Петербурге…»
— Однако не каждого подозревают
в шпионстве, — сухо сказал Самгин и — помимо желания — так же сухо
добавил: — Я знал его, когда он был товарищем прокурора.
— Нет, не близко, — ответил Самгин и механически
добавил: — Года за полтора, за два до этого он действительно покушался на самоубийство. Было
в газетах.
— Ничего неприличного я не сказал и не собираюсь, — грубовато заявил оратор. — А если говорю смело, так, знаете, это так и надобно, теперь даже кадеты пробуют смело говорить, —
добавил он, взмахнув левой рукой, большой палец правой он сунул за ремень, а остальные четыре пальца быстро шевелились, сжимаясь
в кулак и разжимаясь, шевелились и маленькие медные усы на пестром лице.
— Который повыше — жандарм, второй — неизвестный. А забрали их — за стрельбу
в народ, — громко, приятным голосом сказал человечек и, примеряя свой шаг к шагу Самгина,
добавил вразумительно: — Манера эта —
в своих людей стрелять — теперь отменяется даже для войска.