Неточные совпадения
Если
в государстве существует политическая полиция — должны быть и политические преступники.
—
В государстве, где возможны Ходынки… — начал Клим сердито, потому что и мать и Варавка надоели ему.
— А пожалуй, не надо бы. Мне вот кажется, что для
государства нашего весьма полезно столкновение тех, кои веруют по Герцену и славянофилам с опорой на Николая Чудотворца
в лице мужичка, с теми, кои хотят веровать по Гегелю и Марксу с опорою на Дарвина.
— Именно! И — торопливость во всем. А ведь вскачь землю не пашут. Особенно
в крестьянском-то
государстве невозможно галопом жить. А у нас все подхлестывают друг друга либеральным хлыстиком, чтобы Европу догнать.
В доме было холодно, он попросил Анфимьевну затопить печь
в его комнате, сел к столу и углубился
в неприятную ему книгу Сергеевича о «Земских соборах», неприятную тем, что
в ней автор отрицал самобытность государственного строя Московского
государства.
«Мы», — вспомнил он горячее и веское словцо Митрофанова
в пасхальную ночь. «Класс», — думал он, вспоминая, что ни
в деревне, когда мужики срывали замок с двери хлебного магазина, ни
в Нижнем Новгороде, при встрече царя, он не чувствовал раскольничьей правды учения
в классовой структуре
государства.
— По-моему, это не революция, а простая уголовщина, вроде как бы любовника жены убить. Нарядился офицером и
в качестве самозванца — трах! Это уж не
государство, а… деревня. Где же безопасное
государство, ежели все стрелять начнут?
— Он очень милый старик, даже либерал, но — глуп, — говорила она, подтягивая гримасами веки, обнажавшие пустоту глаз. — Он говорит: мы не торопимся, потому что хотим сделать все как можно лучше; мы терпеливо ждем, когда подрастут люди, которым можно дать голос
в делах управления
государством. Но ведь я у него не конституции прошу, а покровительства Императорского музыкального общества для моей школы.
Самгин, слушая его, думал: действительно преступна власть, вызывающая недовольство того слоя людей, который во всех других странах служит прочной опорой
государства. Но он не любил думать о политике
в терминах обычных, всеми принятых, находя, что термины эти лишают его мысли своеобразия, уродуют их. Ему больше нравилось, когда тот же доктор, усмехаясь, бормотал...
— Начинают понимать,
в каком
государстве живут.
«Бессилие
государства в том, что оно не понимает значения личности…»
— Ведь это вы несерьезно, — говорил Митрофанов, все громче и торопливее. — Нельзя же, господа… товарищи… Мы живем
в государстве…
— И очень просто быть пророками
в двуглавом вашем
государстве. Вы не замечаете, что у вашего орла огромная мужицкая голова смотрит направо, а налево смотрит только маленькая голова революционеров? Ну, так когда вы свернете голову мужика налево, так вы увидите, каким он сделает себя царем над вами!
— Вот эдакие, как ты, да Кутузов, да Алеша Гогин, разрушать
государство стараетесь, а я — замазываю трещины
в нем, — выходит, что мы с тобой антагонисты и на разных путях.
Где-то очень далеко, волком, заливисто выл пес, с голода или со страха. Такая ночь едва ли возможна
в культурных
государствах Европы, — ночь, когда человек, находясь
в сорока верстах от города, чувствует себя
в центре пустыни.
— Ну, что же я сделаю, если ты не понимаешь? — отозвалась она, тоже как будто немножко сердясь. — А мне думается, что все очень просто: господа интеллигенты почувствовали, что некоторые излюбленные традиции уже неудобны, тягостны и что нельзя жить, отрицая
государство, а
государство нестойко без церкви, а церковь невозможна без бога, а разум и вера несоединимы. Ну, и получается иной раз,
в поспешных хлопотах реставрации, маленькая, противоречивая чепуха.
— Я бросил на мягкое, — сердито отозвался Самгин, лег и задумался о презрении некоторых людей ко всем остальным. Например — Иноков. Что ему право, мораль и все, чем живет большинство, что внушается человеку
государством, культурой? «Классовое
государство ремонтирует старый дом гнилым деревом», — вдруг вспомнил он слова Степана Кутузова. Это было неприятно вспомнить, так же как удачную фразу противника
в гражданском процессе.
В коридоре все еще беседовали, бас внушительно доказывал...
О народе усердно беспокоились, все спрашивали его: «Ты проснешься ль, исполненный сил?» И вот он проснулся, как мы того желали, и нанес
государству огромнейшие убытки, вдребезг,
в прах и пепел разорив культурнейшие помещичьи хозяйства.
— Я
государству — не враг, ежели такое большое дело начинаете, я землю дешево продам. — Человек
в поддевке повернул голову, показав Самгину темный глаз, острый нос, седую козлиную бородку, посмотрел, как бородатый
в сюртуке считает поданное ему на тарелке серебро сдачи со счета, и вполголоса сказал своему собеседнику...
— Все это не очень похоже на
государство, нормально функционирующее, не правда ли? — спросил Тагильский Самгина, подходя к нему со стаканом чаю
в одной руке, с печеньем
в другой.
Начиная с детства,
в семье,
в школе,
в литературе нам внушают неизбежность жертвенного служения обществу, народу,
государству, идеям права, справедливости.
—
В стране быстро развивается промышленность. Крупная буржуазия организует свою прессу: «Слово» — здесь, «Утро России» —
в Москве. Москвичи, во главе с министром финансов, требуют изменения торговых договоров с иностранными
государствами, прежде всего — с Германией, — жаловался испуганный человек и покашливал все сильнее.
Их деды — попы, мелкие торговцы, трактирщики, подрядчики, вообще — городское мещанство, но их отцы ходили
в народ, судились по делу 193-х, сотнями сидели
в тюрьмах, ссылались
в Сибирь, их детей мы можем отметить среди эсеров, меньшевиков, но, разумеется, гораздо больше среди интеллигенции служилой, то есть так или иначе укрепляющей структуру
государства, все еще самодержавного, которое
в будущем году намерено праздновать трехсотлетие своего бытия.
— Наша ошибка… Не следовало… И мы
в 71 году могли… И вместо группы маленьких
государств — получили Германию.
— Война — явление исторически неизбежное, — докторально начал он, сняв очки и протирая стекла платком. — Война свидетельствует о количественном и качественном росте народа.
В основе войны лежит конкуренция. Каждый из вас хочет жить лучше, чем он живет, так же и каждое
государство, каждый народ…
Он смотрел вслед быстро уходящему, закуривая папиросу, и думал о том, что
в то время, как «
государству грозит разрушение под ударами врага и все должны единодушно, необоримой, гранитной стеной встать пред врагом», —
в эти грозные дни такие безответственные люди, как этот хлыщ и Яковы, как плотник Осип или Тагильский, сеют среди людей разрушительные мысли, идеи. Вполне естественно было вспомнить о ротмистре Рущиц-Стрыйском, но тут Клим Иванович испугался, чувствуя себя
в опасности.
— Самодержавие имеет за собою трехсотлетнюю традицию. Не забывайте, что не истекло еще трех лет после того, как вся Россия единодушно праздновала этот юбилей, и что
в Европе нет
государства, которое могло бы похвастать стойкостью этой формы правления.
Нет ни одного
государства, которое
в такой степени нуждалось бы
в культурной центральной власти,
в наличии благожелательной, энергичной интеллектуальной силы…
— Лапотное, соломенное
государство ввязалось
в драку с врагом, закованным
в сталь, — а? Не глупо, а? За одно это правительство подлежит низвержению, хотя я вовсе не либерал. Ты, дурова голова, сначала избы каменные построй, железом их покрой, ну, тогда и воюй…
В каждом
государстве они сметут
в кошели свои все капиталы, затем сложат их
в один кошель, далее они соединят во единый мешок концентрированные капиталы всех
государств, всех наций и тогда великодушно организуют по всей земле производство и потребление на законе строжайшей и даже святой справедливости, как это предуказывают некие умнейшие немцы, за исключением безумных фантазеров — Карла Маркса и других, иже с ним.
К чему же нам заботиться о проливах из моря
в море и о превращении балканских
государств в русские губернии, к чему?
— Я не купец, не дворянин, я вне сословий. Я делаю тяжелую работу, защищая права личности
в государстве, которое все еще не понимает культурного значения широты этих прав.
— Странное дело, — продолжал он, недоуменно вздернув плечи, — но я замечал, что чем здоровее человек, тем более жестоко грызет его цинга, а слабые переносят ее легче. Вероятно, это не так, а вот сложилось такое впечатление. Прокаженные встречаются там, меряченье нередко… Вообще — край не из веселых. И все-таки, знаешь, Клим, — замечательный народ живет
в государстве Романовых, черт их возьми! Остяки, например, и особенно — вогулы…