Неточные совпадения
Первое выражается
в словах акта, что «единым руковождением Петра мы из тьмы ничтожества и неведения вступили на театр славы и присоединились к образованным
государствам Европы».
Рассмотрение этой темной стороны приводит его к заключению, что «нигде положение дел не представляло столь грустной и печальной картины, как
в нашем отечестве» (стр. XXII), и что «Россия, невзирая на благотворное развитие основных элементов своих, далеко не достигла той цели, к которой стремились все
государства европейские и которая состоит
в надежной безопасности извне и внутри,
в деятельном развитии нравственных, умственных и промышленных сил,
в знании, искусстве,
в смягчении дикой животной природы, одним словом —
в том, что украшает и облагороживает человека» (стр. XXV).
«Россия не уступала ни одному благоустроенному
государству в том, что составляет главную пружину благоденствия общественного», — говорит он
в другом месте и тотчас же,
в собственном изложении, доказывает нам «тягостное положение России», бедствия, недовольство, ропот народа и прочее.
По-видимому, незачем и различать их:
государство приобретает новые средства — народ богатеет;
государство принуждено выдержать невыгодную войну — весь народ чувствует на себе ее тяжесть;
в государстве улучшается законодательство — народу лучше жить становится и т. д.
Но часто мы видим
в истории, что или государственные интересы вовсе не сходятся с интересами народных масс, или между
государством и народом являются посредники — вроде каких-нибудь сатрапов, мытарей и т. п., — не имеющие, конечно, силы унизить величие своего
государства, но имеющие возможность разрушить благоденствие народа.
Казалось, благоденствие должно было водвориться
в государстве прочно и невозмутимо;
в народе должно было утвердиться довольство; с каждым годом все должно было улучшаться и совершенствоваться силою внутреннего, самобытного развития; не предстояло, по-видимому, ни малейшей нужды
в уклонении от прежнего пути; тем менее могла представляться надобность
в каких-нибудь преобразованиях.
Отменение внутренних таможен, официальное поощрение разных отраслей промышленности, учреждение почт, старание образовать регулярные войска, попытка завести флот — все это остается памятником постоянных усилий царя привести
в лучший вид течение дел
в его
государстве.
Алексей Михайлович, конечно, мог бы заметить брожение, бывшее
в народе, и мог бы им воспользоваться для блага
государства, подобно Петру; но у него не было той решимости, той деятельной и упорной энергии, какою обладал его сын.
В «Уложении» есть, правда, статья, говорящая, что «кому случится ехать из Московского
государства, для торгового промыслу или иного для какого своего дела,
в иное
государство, которое
государство с Московским
государством мирно, — и тому на Москве бити челом государю, а
в городех воеводам о проезжей грамоте, а без проезжей грамоты ему не ездити.
Но, вероятно, много было каких-нибудь затруднений
в этом случае, потому что Кошихин говорит, что, кроме как по царскому указу да по торговым делам, никто не ездит за границу: «не поволено!» А не поволено потому, что опасались, по свидетельству Кошихина, что, «узнав тамошних
государств веру и обычаи, начали б свою веру отменять и приставать к иным».
А как приспеет время учити того царевича грамоте, и
в учители выбирают учительных людей, тихих и не бражников; а писать учить выбирают из посольских подьячих; а иным языком, латинскому, греческого, немецкого, и никоторых, кроме русского, научения
в российском
государстве не бывает…
Гораздо вероятнее свидетельство Залусского, что «До совершеннолетия царя Матвеев думал сам управлять
государством и, таким образом, действовал
в пользу матери, а еще более
в свою собственную» (Устрялов, том I, стр. 263).
Они-то именно, по выражению г. Устрялова, «коснели
в старых понятиях, которые переходили из рода
в род, из века
в век; спесиво и с презрением смотрели на все чужое, иноземное; ненавидели все новое и
в каком-то чудном самозабвении воображали, что православный россиянин есть совершеннейший гражданин
в мире, а святая Русь — первое
государство» (Устрялов, том I, «Введение», XXIX).
В 1689 году Петр писал к брату из Троицкой лавры: «Как сестра наша царевна София Алексеевна
государством нашим учала владеть своею волею, и
в том владении, что явилось особам нашим противное, и народу тягость, и нагие терпение, о том тебе, государь, известно…
В самом разгаре стрелецкой расправы с полковниками Нарышкины забирали себе важные места
в государстве.
Она была уже несколько лет правительницею
государства; важнейшие государственные сановники — Голицын, Шакловитый, сам патриарх (до последнего времени) — были к ней
в отношениях весьма дружественных; стрельцы были ей преданны, как всегда;
в руках ее были награды, почести, деньги и вместе с тем пытки и казни.
Искусный правитель, по очень естественному чувству, старался расширить круг своей власти и унизить власть своих соперников; мы находим
в этих действиях глубокую и ясно сознанную мысль о централизации
государства и прославляем необычайную дальновидность и мудрость правителя.
Другой правитель издал закон, имевший через сто или двести лет огромное влияние на состояние целого
государства; мы и это позднее влияние относим к гению правителя, который, по нашим предположениям, совершенно ясно понимал все следствия, какие
в будущем должны произойти от его закона, и т. п.
Нам казалось, что уже с колыбели Петр замыслил преобразование России, что потешными начал он играть для того, чтобы приготовить
в России победоносное регулярное войско; что ботик велел починить, проникнутый идеею о сооружении флота; что он дружился с Лефортом и ездил
в Немецкую слободу затем, что с ранних лет замыслил «вдвинуть Россию
в систему европейских
государств».
Но чрезвычайно странно предполагать, будто Петр заранее придумывал себе: «Попробую я выковать полосу железа; от этого, вероятно, промышленность
в государстве разовьется».
Тотчас по низвержении Софии Петр сменяет сановников, занимавших при ней важнейшие места
в государстве.
Тем страннее было бы, если бы позднейший историк стал находить
в них глубокие идеи и намерения для блага
государства.
Опорою
государства считает он войско и потому паче всего заботится о нем;
в войске же более ничего не требует, как знание воинских дел, добрый порядок и дисциплин.
Учреждение войска с такими качествами считает он лучшим средством для ограждения
государства и для поддержания
в нем благоденствия.
Не переставая заботиться о войске и флоте, он
в последующее время много обращает также внимания и на развитие промышленности
в государстве, на финансовые отношения, на лучшее устройство гражданских учреждений, — заводит училища, задумывает академию наук, учреждает синод и пр.
В том же месяце «многое число людей благородных послал Петр
в Голландию и иные
государства учиться архитектуры и управления корабельного» (Устрялов, том II, стр. 310»).
Из этих фактов очевидно одно: что, вопреки общему мнению, как замечает сам же историк
в другом месте (том III, стр. 179), Петр искал за границею единственно средств ввести и утвердить
в России морское дело, едва ли помышляя тогда о преобразовании своего
государства по примеру
государств западных.
Вот эти слова, писанные
в рукописи не самим Петром, но его рукою поправленные и дополненные: «Дабы то (то есть строение кораблей) вечно утвердилось
в России, умыслил искусство дела того ввесть
в народ свой и того ради многое число людей благородных послал
в Голландию и иные
государства учиться архитектуры и управления корабельного.
Вот почему мы думаем, что не только о преобразовании
государства по образцу европейских Петр
в это время еще не думал, но даже и мысль «о краеугольном камне политического могущества России» была для него по крайней мере не главною побудительною причиною путешествия.
Шафиров говорит, что Петр «побужден был острым и от натуры просвещенным своим разумом и новожелательством видеть европейские политизованные
государства, которых ни он, ни предки его, ради необыкновения
в том по прежним обычаям, не видали, дабы притом, получа искусство очевидное, потом, по прикладу оных, свои пространные
государства как
в политических, так и
в воинских и прочих поведениях учредить мог, також и своим прикладом подданных своих к путешествию
в чужие крап и восприятию добрых нравов и к обучению потребных к тому языков возбудить».
При этом историк высказывает следующее, вполне справедливое убеждение: «Мысль преобразовать
государство родилась
в уме Петра уже за границею, но она еще долго оставалась неясною, неопределенною, и государственное устройство изменялось постепенно
в продолжение всего царствования Петрова, по указанию опыта)) (том III, стр. 402).
Но как бы ни было прекрасно подобное убеждение, оно может проявиться скорее
в деятельности какого-нибудь бездомного Диогена, бесцеремонно обходящегося с Александром, нежели
в жизни самодержавного правителя обширного
государства.
В предисловии исчисляются разные пользы арифметики, чтобы приманить к занятию ею; между прочим говорится: «По сей мудрости гости по
государствам торгуют, и во всяких товарех и
в торгех силу знают, и во всяких весех, ив мерах, и
в земном верстании, и
в морском течении зело искусни, и счет из всякого числа перечню знают» (см. Карамзина, прим. 437 к X тому).
Кошихин с негодованием говорит о том, что бояре русские боятся посылать детей своих «для науки
в иноземные
государства» (Кошихин, IV, 24).
И вслед за тем он посылает грамоты
в разные
государства, чтобы ему прислали искусных людей…
Весьма вероятно, что пример Голландии был одним из побуждений при устройстве Бурмистерской палаты, хотя и нельзя сказать, чтобы Петр
в это время уже вполне ясно сознал, какое значение имеет вмешательство посторонних властей для процветания промышленности и, следовательно, для благосостояния
государства как везде, так особенно у нас
в России.
Петр видел, что
в иных
государствах жизнь идет иначе, чем у нас, и ему, конечно, понравилась простота и бесцеремонность отношений между мужчинами и женщинами на Западе, радушные семейные беседы, веселые общественные развлечения, при постоянном участии женщины.