Неточные совпадения
— Каково? — победоносно осведомлялся Самгин у гостей и его смешное, круглое лицо ласково сияло. Гости, усмехаясь, хвалили Клима, но ему уже не нравились такие демонстрации
ума его, он сам находил ответы
свои глупенькими. Первый раз он дал их года два тому назад. Теперь он покорно и даже благосклонно подчинялся забаве, видя, что она приятна отцу, но уже чувствовал
в ней что-то обидное, как будто он — игрушка: пожмут ее — пищит.
Он читал Бокля, Дарвина, Сеченова, апокрифы и творения отцов церкви, читал «Родословную историю татар» Абдул-гази Багодур-хана и, читая, покачивал головою вверх и вниз, как бы выклевывая со страниц книги странные факты и мысли. Самгину казалось, что от этого нос его становился заметней, а лицо еще более плоским.
В книгах нет тех странных вопросов, которые волнуют Ивана, Дронов сам выдумывает их, чтоб подчеркнуть оригинальность
своего ума.
После пяти, шести свиданий он чувствовал себя у Маргариты более дома, чем
в своей комнате. У нее не нужно было следить за собою, она не требовала от него ни
ума, ни сдержанности, вообще — ничего не требовала и незаметно обогащала его многим, что он воспринимал как ценное для него.
Бездействующий разум не требовал и не воскрешал никаких других слов.
В этом состоянии внутренней немоты Клим Самгин перешел
в свою комнату, открыл окно и сел, глядя
в сырую тьму сада, прислушиваясь, как стучит и посвистывает двухсложное словечко. Туманно подумалось, что, вероятно, вот
в таком состоянии угнетения бессмыслицей земские начальники сходят с
ума. С какой целью Дронов рассказал о земских начальниках? Почему он, почти всегда, рассказывает какие-то дикие анекдоты? Ответов на эти вопросы он не искал.
Владимирские пастухи-рожечники, с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам
своего оркестра странную пьесу, которая называлась
в программе «Музыкой небесных сфер». Эту пьесу Главач играл раза по три
в день, публика очень любила ее, а люди пытливого
ума бегали
в павильон слушать, как тихая музыка звучит
в стальном жерле длинной пушки.
— Весьма опасаюсь распущенного
ума! — продолжал он, глядя
в окно, хотя какую-то частицу его взгляда Клим щекотно почувствовал на
своем лице. — Очень верно сказано: «
Уме недозрелый, плод недолгой науки». Ведь умишко наш — неблаговоспитанный кутенок, ему — извините! — все равно, где гадить — на кресле, на дорогом ковре и на престоле царском,
в алтарь пустите — он и там напачкает. Он, играючи, мебель грызет, сапог, брюки рвет,
в цветочных клумбах ямки роет, губитель красоты по силе глупости
своей.
— Не отрицаю однако, что некоторым практическим
умам вполне можно сказать сердечное спасибо. Я ведь только против бесплодной изобретательности разума и слепого увлечения женским его кокетством, желаньишком соблазнить нас дерзкой прелестью
своей.
В этом его весьма жестоко уличил писатель Гоголь, когда всенародно покаялся
в горестных ошибках
своих.
Она очень легко убеждалась, что Константин Леонтьев такой же революционер, как Михаил Бакунин, и ее похвалы
уму и знаниям Клима довольно быстро приучили его смотреть на нее, как на оселок, об который он заостряет
свои мысли. Но являлись моменты и разноречий с нею, первый возник на дебюте Алины Телепневой
в «Прекрасной Елене».
— Кочура этот — еврей? Точно знаете — не еврей? Фамилия смущает. Рабочий? Н-да. Однако непонятно мне: как это рабочий
своим умом на самосуд — за обиду мужикам пошел? Наущение со стороны
в этом есть как будто бы? Вообще пистолетные эти дела как-то не объясняют себя.
Самгин верил глазам Ивана Дронова и читал его бойкие фельетоны так же внимательно, как выслушивал на суде показания свидетелей, не заинтересованных
в процессе ничем иным, кроме желания подчеркнуть
свой ум,
свою наблюдательность.
«Поблек, — думал Самгин, выходя из гостиницы
в голубоватый холод площади. — Типичный русский бездельник. О попах — нарочно, для меня выдумал. Маскирует чудачеством
свою внутреннюю пустоту. Марина сказала бы: человек бесплодного
ума».
— Тогда Саваоф,
в скорби и отчаянии, восстал против Духа и, обратив взор
свой на тину материи, направил
в нее злую похоть
свою, отчего и родился сын
в образе змея. Это есть —
Ум, он же — Ложь и Христос, от него — все зло мира и смерть. Так учили они…
— Ага, — оживленно воскликнул Бердников. — Да, да, она скупа, она жадная!
В делах она — палач. Умная. Грубейший мужицкий
ум, наряженный
в книжные одежки. Мне — она — враг, — сказал он
в три удара, трижды шлепнув ладонью по
своему колену. — Росту промышленности русской — тоже враг. Варягов зовет — понимаете? Продает англичанам огромное дело. Ростовщица. У нее
в Москве подручный есть, какой-то хлыст или скопец, дисконтом векселей занимается на ее деньги, хитрейший грабитель! Раб ее, сукин сын…
— «…Иуда, удавивший
в духе
своем все святое, нравственно чистое и нравственно благородное, повесивший себя, как самоубийца лютый, на сухой ветке возгордившегося
ума и развращенного таланта, нравственно сгнивший до мозга костей и
своим возмутительным нравственно-религиозным злосмрадием заражающий всю жизненную атмосферу нашего интеллигентного общества!
Клим Иванович Самгин был убежден, что говорит нечто очень оригинальное и глубоко
свое, выдуманное, выношенное его цепким разумом за все время сознательной жизни. Ему казалось, что он излагает результат «
ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» красиво, с блеском. Увлекаясь
своей смелостью, он терял привычную ему осторожность высказываний и
в то же время испытывал наслаждение мести кому-то.
«Полуграмотному человеку, какому-нибудь слесарю, поручена жизнь сотен людей. Он везет их сотни верст. Он может сойти с
ума, спрыгнуть на землю, убежать, умереть от паралича сердца. Может, не щадя
своей жизни, со зла на людей устроить крушение. Его ответственность предо мной… пред людями — ничтожна.
В пятом году машинист Николаевской дороги увез революционеров-рабочих на глазах карательного отряда…»
Неточные совпадения
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого
свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием
своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери
в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о
своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни
умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с
ума. // Весна живит его: впервые //
Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем
свой быстрый бег
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне
в твоем
уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука
своего». —
Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько
ума дается
в одну голову? ну, что бы хоть каплю его
в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом
свой держать!