Неточные совпадения
Было очень трудно понять, что такое народ. Однажды летом Клим, Дмитрий и дед ездили
в село на ярмарку. Клима очень удивила огромная толпа празднично
одетых баб и мужиков, удивило обилие полупьяных, очень веселых и добродушных людей. Стихами, которые отец заставил его выучить и заставлял читать при гостях, Клим спросил дедушку...
Обиделись еще двое и, не слушая объяснений, ловко и быстро маневрируя, вогнали Клима на двор, где сидели три полицейских солдата, а на земле, у крыльца, громко храпел неказисто
одетый и, должно
быть, пьяный человек. Через несколько минут втолкнули еще одного, молодого,
в светлом костюме, с рябым лицом; втолкнувший сказал солдатам...
Лютов
был явно настроен на скандал, это очень встревожило Клима, он попробовал вырвать руку, но безуспешно. Тогда он увлек Лютова
в один из переулков Тверской, там встретили извозчика-лихача. Но, усевшись
в экипаж, Лютов, глядя на густые толпы оживленного, празднично
одетого народа, заговорил еще громче
в синюю спину возницы...
Сосед
был плотный человек лет тридцати, всегда
одетый в черное, черноглазый, синещекий, густые черные усы коротко подстрижены и подчеркнуты толстыми губами очень яркого цвета.
Иноков только что явился откуда-то из Оренбурга, из Тургайской области,
был в Красноводске,
был в Персии. Чудаковато
одетый в парусину, серый, весь как бы пропыленный до костей,
в сандалиях на босу ногу,
в широкополой, соломенной шляпе, длинноволосый, он стал похож на оживший портрет Робинзона Крузо с обложки дешевого издания этого евангелия непобедимых. Шагая по столовой журавлиным шагом, он сдирал ногтем беленькие чешуйки кожи с обожженного носа и решительно говорил...
Это
был человек среднего роста,
одетый в широкие, длинные одежды той неуловимой окраски, какую принимают листья деревьев поздней осенью, когда они уже испытали ожог мороза.
Одетая, как всегда, пестро и крикливо, она говорила так громко, как будто все люди вокруг
были ее добрыми знакомыми и можно не стесняться их. Самгин охотно проводил ее домой, дорогою она рассказала много интересного о Диомидове, который, плутая всюду по Москве, изредка посещает и ее, о Маракуеве, просидевшем
в тюрьме тринадцать дней, после чего жандармы извинились пред ним, о своем разочаровании театральной школой. Огромнейшая Анфимьевна встретила Клима тоже радостно.
Вошла Лидия,
одетая в необыкновенный халатик оранжевого цвета, подпоясанный зеленым кушаком. Волосы у нее
были влажные, но от этого шапка их не стала меньше. Смуглое лицо ярко разгорелось,
в зубах дымилась папироса, она рядом с Алиной напоминала слишком яркую картинку не очень искусного художника. Морщась от дыма, она взяла чашку чая, вылила чай
в полоскательницу и сказала...
Айно шла за гробом
одетая в черное, прямая, высоко подняв голову, лицо у нее
было неподвижное, протестующее, но она не заплакала даже и тогда, когда гроб опустили
в яму, она только приподняла плечи и согнулась немного.
На двадцать третий день он
был вызван
в жандармское управление и там встречен полковником, парадно
одетым в мундир, украшенный орденами.
Но — передумал и, через несколько дней,
одетый алхимиком, стоял
в знакомой прихожей Лютова у столика, за которым сидела, отбирая билеты, монахиня, лицо ее
было прикрыто полумаской, но по неохотной улыбке тонких губ Самгин тотчас же узнал, кто это. У дверей
в зал раскачивался Лютов
в парчовом кафтане,
в мурмолке и сафьяновых сапогах; держа
в руке, точно зонтик, кривую саблю, он покрякивал, покашливал и, отвешивая гостям поклоны приказчика, говорил однообразно и озабоченно...
Путь Самгину преграждала группа гостей, среди ее — два знакомых адвоката,
одетые как на суде, во фраках, перед ними — тощий мужик,
в синей, пестрядинной рубахе, подпоясанный мочальной веревкой,
в синих портках, на ногах — новенькие лапти, а на голове рыжеватый паричок; маленькое, мелкое лицо его оклеено комически растрепанной бородкой, и
был он похож не на мужика, а на куплетиста из дешевого трактира.
Кутузов, со стаканом вина
в руке, смеялся, закинув голову, выгнув кадык, и под его фальшивой бородой Клим видел настоящую. Кутузов сказал, должно
быть, что-то очень раздражившее людей, на него кричали несколько человек сразу и громче всех — человек,
одетый крестьянином.
Клим первым вышел
в столовую к чаю,
в доме
было тихо, все, очевидно, спали, только наверху, у Варавки, где жил доктор Любомудров, кто-то возился. Через две-три минуты
в столовую заглянула Варвара, уже
одетая, причесанная.
Легкий, шумный, он
был сильно надушен одеколоном и,
одетый в широкий клетчатый костюм, несколько напоминал клоуна.
Из новых людей около Прейса интересен
был Змиев, высокий, худощавый человек,
одетый в сюртучок необыкновенного фасона, с пухлым лицом сельской попадьи и теплым голосом няньки, рассказывающей сказку.
Ему хотелось
петь громко, торжественно, как
поют в церкви. И чтоб из своей комнаты вышла Варвара,
одетая в светлое, точно к венцу.
На станции ее знали, дородная баба, называя ее по имени и отчеству, сочувственно охая, увела ее куда-то, и через десяток минут Никонова воротилась
в пестрой юбке,
в красной кофте,
одетой, должно
быть, на голое тело; голова ее
была повязана желтым платком с цветами.
На площади лениво толпились празднично
одетые обыватели; женщины под зонтиками
были похожи на грибы-мухоморы. Отовсюду вырывались, точно их выбрасывало, запасные, встряхивая котомками, они ошеломленно бежали все
в одном направлении, туда, где
пела и ухала медь военных труб.
На Марсовом поле Самгин отстал от спутников и через несколько минут вышел на Невский. Здесь
было и теплее и все знакомо, понятно. Над сплошными вереницами людей плыл, хотя и возбужденный, но мягкий, точно как будто праздничный говор. Люди шли
в сторону Дворцовой площади,
было много солидных, прилично, даже богато
одетых мужчин, дам. Это несколько удивило Самгина; он подумал...
Самгин шел бездумно, бережно охраняя чувство удовлетворения, наполнявшее его, как вино стакан.
Было уже синевато-сумрачно, вспыхивали огни, толпы людей, густея, становились шумливей. Около Театральной площади из переулка вышла группа людей, человек двести, впереди ее — бородачи,
одетые в однообразные поддевки; выступив на мостовую, они угрюмо, но стройно запели...
В помещение под вывеской «Магазин мод» входят, осторожно и молча, разнообразно
одетые, но одинаково смирные люди, снимают верхнюю одежду, складывая ее на прилавки, засовывая на пустые полки; затем они, «гуськом» идя друг за другом, спускаются по четырем ступенькам
в большую, узкую и длинную комнату, с двумя окнами
в ее задней стене, с голыми стенами, с печью и плитой
в углу, у входа: очевидно — это
была мастерская.
Подсели на лестницу и остальные двое, один — седобородый, толстый,
одетый солидно, с широким, желтым и незначительным лицом, с длинным, белым носом; другой — маленький, костлявый,
в полушубке, с босыми чугунными ногами,
в картузе, надвинутом на глаза так низко, что виден
был только красный, тупой нос, редкие усы, толстая дряблая губа и ржавая бороденка. Все четверо они осматривали Самгина так пристально, что ему стало неловко, захотелось уйти. Но усатый, сдув пепел с папиросы, строго спросил...
Петербург встретил его не очень ласково,
в мутноватом небе нерешительно сияло белесое солнце, капризно и сердито порывами дул свежий ветер с моря, накануне или ночью выпал обильный дождь, по сырым улицам спешно шагали жители,
одетые тепло, как осенью, от мостовой исходил запах гниющего дерева, дома
были величественно скучны.
В трех комнатах
было тесно и шумно, как
в фойе театра во время антракта, но изредка, после длительных увещеваний хозяйки,
одетой пестро и ярко, точно фазан, после криков: «Внимание! Силенциа!
«Умная», — предостерегающе и уже не впервые напомнил себе Клим Иванович; комплимент ее не показался ему особенно лестным, но он
был рад видеть Елену.
Одетая, по обыкновению, пестро, во что-то шерстяное, мягкое, ловкая, точно котенок. Полулежа на диване с папиросой
в зубах, она оживленно рассказывала, прищелкивая пальцами правой руки...
— Да, — согласился Самгин и вспомнил: вот так же
было в Москве осенью пятого года, исчезли чиновники, извозчики, гимназисты, полицейские, исчезли солидные, прилично
одетые люди, улицы засорились серым народом, но там трудно
было понять, куда он шагает по кривым улицам, а здесь вполне очевидно, что большинство идет
в одном направлении, идет поспешно и уверенно.