Неточные совпадения
Я лежу на широкой кровати, вчетверо окутан тяжелым одеялом, и
слушаю, как бабушка молится богу, стоя на коленях, прижав одну руку ко груди, другою неторопливо и нечасто крестясь.
Говоря о боге, рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо ее молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет.
Я брал в руки тяжелые атласные косы, обертывал ими шею себе и, не двигаясь, чутко
слушал бесконечные, никогда не надоедавшие рассказы.
Нельзя было не
послушать ее в этот час.
Я ушел в кухню, снова прильнул к стеклу окна, но за темной кучей людей уже не видно огня, — только медные шлемы сверкают среди зимних черных шапок и картузов.
Всё болело; голова у
меня была мокрая, тело тяжелое, но не хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди: священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и еще много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и
слушали плеск воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину. Дед сказал ему...
Хорошее Дело всегда
слушал мою болтовню внимательно и часто говорил
мне, улыбаясь...
Я нередко нарочно испытывал эту его колдовскую способность; бывало, выдумаю что-нибудь и рассказываю как бывшее, но он,
послушав немножко, отрицательно качал головою...
— Послушай-ко, — почти шепотом говорил он, улыбаясь, — ты помнишь,
я тебе сказал — не ходи ко
мне?
Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы
мне,
я много слышал их из уст бабушки и деда. Разнообразные, они все странно схожи один с другим: в каждом мучили человека, издевались над ним, гнали его.
Мне надоели эти рассказы,
слушать их не хотелось, и
я просил извозчика...
Его братья
слушали молча, маленький — плотно сжав губы и надувшись, а средний, опираясь локтем в колено, — наклонился ко
мне и пригибал брата рукою, закинутой за шею его.
Он шипел долго; обозленный побоями,
я сначала
слушал его сочувственно, но его плетеное лицо дрожало всё неприятней и напомнило
мне, что мальчиков тоже побьют и что они предо
мной неповинны.
— Уйди, — приказала
мне бабушка;
я ушел в кухню, подавленный, залез на печь и долго
слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что сердится дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
И ушла в комнату матери, а
я — снова в кухню,
слушать, как они, рядом, охают, стонут и ворчат, точно передвигая с места на место непосильные тяжести.
Говорил он лениво, безнадежно,
мне было неловко
слушать эту ненужную, неуклюжую ложь, и
я очень удивлялся его упрямству.
Я вскочил с постели, вышиб ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор, в сугроб снега. В тот вечер у матери были гости, никто не слыхал, как
я бил стекла и ломал рамы,
мне пришлось пролежать в снегу довольно долго.
Я ничего не сломал себе, только вывихнул руку из плеча да сильно изрезался стеклами, но у
меня отнялись ноги, и месяца три
я лежал, совершенно не владея ими; лежал и
слушал, как всё более шумно живет дом, как часто там, внизу, хлопают двери, как много ходит людей.
Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови — темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не
слушает, только
меня;
я его любила куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил
меня!
—
Послушай, — зачем ты злишься? Знал бы ты, какое это горе для
меня!
— Это она второй раз запивает, — когда Михайле выпало в солдаты идти — она тоже запила. И уговорила
меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию. Может, он в солдатах-то другим стал бы… Эх вы-и… А
я скоро помру. Значит — останешься ты один, сам про себя — весь тут, своей жизни добытчик — понял? Ну, вот. Учись быть самому себе работником, а другим — не поддавайся! Живи тихонько, спокойненько, а — упрямо!
Слушай всех, а делай как тебе лучше…
Бабушка не спит долго, лежит, закинув руки под голову, и в тихом возбуждении рассказывает что-нибудь, видимо, нисколько не заботясь о том,
слушаю я ее или нет. И всегда она умела выбрать сказку, которая делала ночь еще значительней, еще краше.
— Прехорошие стихи, брат, а? — сказал он, когда
я приостановился, забыв какой-то стих. — А еще что-нибудь?.. Про царя Давида? Очень
послушаю!
Я видел, что он действительно
слушает и ему нравятся стихи; он спрашивал
меня долго, потом вдруг остановил, осведомляясь, быстро...
Я замялся, но сказал — да. Учитель с попом многословно подтвердили мое сознание, он
слушал их, опустив глаза, потом сказал, вздохнув...
Я ушел в кухню, лег на свою постель, устроенную за печью на ящиках, лежал и
слушал, как в комнате тихонько воет мать.
— Слушайте-ка, ребятишки, погодите! Вот, третьево дни захоронили одну бабу, узнал
я, ребятенки, про нее историю — что же это за баба?
Неточные совпадения
Осип.
Послушай, малый: ты,
я вижу, проворный парень; приготовь-ка там что-нибудь поесть.
«Ах, боже мой!» — думаю себе и так обрадовалась, что говорю мужу: «
Послушай, Луканчик, вот какое счастие Анне Андреевне!» «Ну, — думаю себе, — слава богу!» И говорю ему: «
Я так восхищена, что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне…» «Ах, боже мой! — думаю себе.
Городничий (тихо, Добчинскому).
Слушайте: вы побегите, да бегом, во все лопатки, и снесите две записки: одну в богоугодное заведение Землянике, а другую жене. (Хлестакову.)Осмелюсь ли
я попросить позволения написать в вашем присутствии одну строчку к жене, чтоб она приготовилась к принятию почтенного гостя?
Анна Андреевна.
Послушай: беги к купцу Абдулину… постой,
я дам тебе записочку (садится к столу, пишет записку и между тем говорит):эту записку ты отдай кучеру Сидору, чтоб он побежал с нею к купцу Абдулину и принес оттуда вина. А сам поди сейчас прибери хорошенько эту комнату для гостя. Там поставить кровать, рукомойник и прочее.
Хлестаков.
Послушай, любезный, там
мне до сих пор обеда не приносят, так, пожалуйста, поторопи, чтоб поскорее, — видишь,
мне сейчас после обеда нужно кое-чем заняться.