Неточные совпадения
Я лежу на широкой кровати, вчетверо окутан тяжелым одеялом, и
слушаю, как бабушка молится богу, стоя на коленях, прижав одну руку ко груди, другою неторопливо и нечасто крестясь.
Говоря о боге, рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо ее молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет.
Я брал в руки тяжелые атласные косы, обертывал ими шею себе и, не двигаясь, чутко
слушал бесконечные, никогда не надоедавшие рассказы.
Нельзя было не
послушать ее в этот час.
Я ушел в кухню, снова прильнул к стеклу окна, но за темной кучей людей уже не видно огня, — только медные шлемы сверкают среди зимних черных шапок и картузов.
Всё болело; голова у
меня была мокрая, тело тяжелое, но не хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди: священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и еще много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и
слушали плеск воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину. Дед сказал ему...
Хорошее Дело всегда
слушал мою болтовню внимательно и часто говорил
мне, улыбаясь...
Я нередко нарочно испытывал эту его колдовскую способность; бывало, выдумаю что-нибудь и рассказываю как бывшее, но он,
послушав немножко, отрицательно качал головою...
— Послушай-ко, — почти шепотом говорил он, улыбаясь, — ты помнишь,
я тебе сказал — не ходи ко
мне?
Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы
мне,
я много слышал их из уст бабушки и деда. Разнообразные, они все странно схожи один с другим: в каждом мучили человека, издевались над ним, гнали его.
Мне надоели эти рассказы,
слушать их не хотелось, и
я просил извозчика...
Его братья
слушали молча, маленький — плотно сжав губы и надувшись, а средний, опираясь локтем в колено, — наклонился ко
мне и пригибал брата рукою, закинутой за шею его.
Он шипел долго; обозленный побоями,
я сначала
слушал его сочувственно, но его плетеное лицо дрожало всё неприятней и напомнило
мне, что мальчиков тоже побьют и что они предо
мной неповинны.
— Уйди, — приказала
мне бабушка;
я ушел в кухню, подавленный, залез на печь и долго
слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что сердится дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
И ушла в комнату матери, а
я — снова в кухню,
слушать, как они, рядом, охают, стонут и ворчат, точно передвигая с места на место непосильные тяжести.
Говорил он лениво, безнадежно,
мне было неловко
слушать эту ненужную, неуклюжую ложь, и
я очень удивлялся его упрямству.
Я вскочил с постели, вышиб ногами и плечами обе рамы окна и выкинулся на двор, в сугроб снега. В тот вечер у матери были гости, никто не слыхал, как
я бил стекла и ломал рамы,
мне пришлось пролежать в снегу довольно долго.
Я ничего не сломал себе, только вывихнул руку из плеча да сильно изрезался стеклами, но у
меня отнялись ноги, и месяца три
я лежал, совершенно не владея ими; лежал и
слушал, как всё более шумно живет дом, как часто там, внизу, хлопают двери, как много ходит людей.
Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови — темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не
слушает, только
меня;
я его любила куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил
меня!
—
Послушай, — зачем ты злишься? Знал бы ты, какое это горе для
меня!
— Это она второй раз запивает, — когда Михайле выпало в солдаты идти — она тоже запила. И уговорила
меня, дура старая, купить ему рекрутскую квитанцию. Может, он в солдатах-то другим стал бы… Эх вы-и… А
я скоро помру. Значит — останешься ты один, сам про себя — весь тут, своей жизни добытчик — понял? Ну, вот. Учись быть самому себе работником, а другим — не поддавайся! Живи тихонько, спокойненько, а — упрямо!
Слушай всех, а делай как тебе лучше…
Бабушка не спит долго, лежит, закинув руки под голову, и в тихом возбуждении рассказывает что-нибудь, видимо, нисколько не заботясь о том,
слушаю я ее или нет. И всегда она умела выбрать сказку, которая делала ночь еще значительней, еще краше.
— Прехорошие стихи, брат, а? — сказал он, когда
я приостановился, забыв какой-то стих. — А еще что-нибудь?.. Про царя Давида? Очень
послушаю!
Я видел, что он действительно
слушает и ему нравятся стихи; он спрашивал
меня долго, потом вдруг остановил, осведомляясь, быстро...
Я замялся, но сказал — да. Учитель с попом многословно подтвердили мое сознание, он
слушал их, опустив глаза, потом сказал, вздохнув...
Я ушел в кухню, лег на свою постель, устроенную за печью на ящиках, лежал и
слушал, как в комнате тихонько воет мать.
— Слушайте-ка, ребятишки, погодите! Вот, третьево дни захоронили одну бабу, узнал
я, ребятенки, про нее историю — что же это за баба?
Неточные совпадения
Он
слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо
мне мешать // Его минутному блаженству; // И без
меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила
слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за
мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады
слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со
мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не
слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня,
я тоскую, //
Мне тошно, милая моя: //
Я плакать,
я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «
Я не больна: //
Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (
слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»