Неточные совпадения
Она говорила ласково, весело, складно. Я
с первого же
дня подружился
с нею, и теперь мне хочется, чтобы она скорее ушла со мною из
этой комнаты.
Случилось
это так: на дворе, у ворот, лежал, прислонен к забору, большой дубовый крест
с толстым суковатым комлем. Лежал он давно. Я заметил его в первые же
дни жизни в доме, — тогда он был новее и желтей, но за осень сильно почернел под дождями. От него горько пахло мореным дубом, и был он на тесном, грязном дворе лишний.
Этот день наступил в субботу, в начале зимы; было морозно и ветрено,
с крыш сыпался снег. Все из дома вышли на двор, дед и бабушка
с тремя внучатами еще раньше уехали на кладбище служить панихиду; меня оставили дома в наказание за какие-то грехи.
Мы
с ним раньше дружки-приятели были, вместе
это дело начали, придумали.
— Иду как-то великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома; ночь лунная, молосная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы, сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет бог и расточатся врази его», — говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком
с крыши-то во двор, — расточился! Должно, скоромное варили Рудольфы в
этот день, он и нюхал, радуясь…
Ее бог был весь
день с нею, она даже животным говорила о нем. Мне было ясно, что
этому богу легко и покорно подчиняется всё: люди, собаки, птицы, пчелы и травы; он ко всему на земле был одинаково добр, одинаково близок.
— Ты ей, старой дуре, не верь! — строго учил он. — Она смолоду глупа, она безграмотна и безумна. Я вот прикажу ей, чтобы не смела она говорить
с тобой про
эти великие
дела! Отвечай мне: сколько есть чинов ангельских?
Но, ставя бога грозно и высоко над людьми, он, как и бабушка, тоже вовлекал его во все свои
дела, — и его и бесчисленное множество святых угодников. Бабушка же как будто совсем не знала угодников, кроме Николы, Юрия, Фрола и Лавра, хотя они тоже были очень добрые и близкие людям: ходили по деревням и городам, вмешиваясь в жизнь людей, обладая всеми свойствами их. Дедовы же святые были почти все мученики, они свергали идолов, спорили
с римскими царями, и за
это их пытали, жгли, сдирали
с них кожу.
Это был высокий, сухой и копченый человек, в тяжелом тулупе из овчины,
с жесткими волосами на костлявом, заржавевшем лице. Он ходил по улице согнувшись, странно качаясь, и молча, упорно смотрел в землю под ноги себе. Его чугунное лицо,
с маленькими грустными глазами, внушало мне боязливое почтение, — думалось, что
этот человек занят серьезным
делом, он чего-то ищет, и мешать ему не надобно.
Вскоре мать начала энергично учить меня «гражданской» грамоте: купила книжки, и по одной из них — «Родному слову» — я одолел в несколько
дней премудрость чтения гражданской печати, но мать тотчас же предложила мне заучивать стихи на память, и
с этого начались наши взаимные огорчения.
В первые же
дни по приезде мать подружилась
с веселой постоялкой, женой военного, и почти каждый вечер уходила в переднюю половину дома, где бывали и люди от Бетленга — красивые барыни, офицера. Дедушке
это не нравилось, не однажды, сидя в кухне, за ужином, он грозил ложкой и ворчал...
Приезжал дядя Яков
с гитарой, привозил
с собою кривого и лысого часовых
дел мастера, в длинном черном сюртуке, тихонького, похожего на монаха. Он всегда садился в угол, наклонял голову набок и улыбался, странно поддерживая ее пальцем, воткнутым в бритый раздвоенный подбородок. Был он темненький, его единый глаз смотрел на всех как-то особенно пристально; говорил
этот человек мало и часто повторял одни и те же слова...
Нас выпороли и наняли нам провожатого, бывшего пожарного, старичка со сломанной рукою, — он должен был следить, чтобы Саша не сбивался в сторону по пути к науке. Но
это не помогло: на другой же
день брат, дойдя до оврага, вдруг наклонился, снял
с ноги валенок и метнул его прочь от себя, снял другой и бросил в ином направлении, а сам, в одних чулках, пустился бежать по площади. Старичок, охая, потрусил собирать сапоги, а затем, испуганный, повел меня домой.
Я не мог бежать
с ним: в те
дни у меня была своя задача — я решил быть офицером
с большой светлой бородой, а для
этого необходимо учиться. Когда я рассказал брату план, он, подумав, согласился со мною...
Шаркали по крыше тоскливые вьюги, за дверью на чердаке гулял-гудел ветер, похоронно пело в трубе, дребезжали вьюшки,
днем каркали вороны, тихими ночами
с поля доносился заунывный вой волков, — под
эту музыку и росло сердце.
Мне было лень спросить — что
это за
дело? Дом наполняла скучная тишина, какой-то шерстяной шорох, хотелось, чтобы скорее пришла ночь. Дед стоял, прижавшись спиной к печи, и смотрел в окно прищурясь; зеленая старуха помогала матери укладываться, ворчала, охала, а бабушку,
с полудня пьяную, стыда за нее ради, спровадили на чердак и заперли там.
Вспоминая
эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об
этом? И,
с обновленной уверенностью, отвечаю себе — стоит; ибо
это — живучая, подлая правда, она не издохла и по сей
день.
Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы
с корнем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной.
Но таскать тес и жерди
с Песков не считалось грехом, никто из нас не боялся
этого, и мы выработали ряд приемов, очень успешно облегчавших нам
это дело.
Но вот наконец я сдал экзамен в третий класс, получил в награду Евангелие, Басни Крылова в переплете и еще книжку без переплета,
с непонятным титулом — «Фата-Моргана», дали мне также похвальный лист. Когда я принес
эти подарки домой, дед очень обрадовался, растрогался и заявил, что всё
это нужно беречь и что он запрет книги в укладку себе. Бабушка уже несколько
дней лежала больная, у нее не было денег, дед охал и взвизгивал...
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в
день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме
эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний
день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё
это значило, друзья: //
С приятелем стреляюсь я.
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё
это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке,
с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.