Неточные совпадения
— А
ну, бабушка, расскажи еще
чего!
—
Ну, Олешка,
чего сегодня делал? Играл! Вижу по желваку на лбу. Это не велика мудрость желвак нажить! А «Отче наш» заучил?
— Здравствуй, сударь… Да ты ответь, не сердись!..
Ну,
что ли?..
—
Что, дитятко?
Что, котенок? Пошалить охота?
Ну, побалуй, богова забава!
— Ну-ка, ты, пермяк, солены уши, поди сюда! Садись, скула калмыцкая. Видишь фигуру? Это — аз. Говори: аз! Буки! Веди! Это —
что?
—
Ну, как? Как мальчишки играют: одни — бегут, другие — ловят, ищут. Поймают — плетями бьют, кнутом; ноздри рвали тоже, клейма на лоб ставили для отметки,
что наказан.
—
Ну,
что уж ты растосковался так? Господь знает,
что делает. У многих ли дети лучше наших-то? Везде, отец, одно и то же, — споры, да распри, да томаша. Все отцы-матери грехи свои слезами омывают, не ты один…
—
Ну? — насмешливо воскликнул дед. — Это хорошо! Спасибо, сынок! Мать, дай-кось лисе этой чего-нибудь в руку — кочергу хошь,
что ли, утюг! А ты, Яков Васильев, как вломится брат — бей его в мою голову!..
— Вот оно,
чего ради жили, грешили, добро копили! Кабы не стыд, не срам, позвать бы полицию, а завтра к губернатору… Срамно! Какие же это родители полицией детей своих травят?
Ну, значит, лежи, старик.
— Уймись! — строго крикнул дед. — Зверь,
что ли, я? Связали, в сарае лежит. Водой окатил я его…
Ну, зол! В кого бы это?
—
Ну,
что ты всё дерешься? Дома смирный, а на улице ни на
что не похож! Бесстыдник. Вот скажу дедушке, чтоб он не выпускал тебя…
—
Что ты ему, дико́му, потакаешь? А
ну он глаз тебе выбьет!
— Вот ты сердишься, когда тебя дедушко высекет, — утешительно говорил он. — Сердиться тут, сударик, никак не надобно, это тебя для науки секут, и это сеченье — детское! А вот госпожа моя Татьян Лексевна —
ну, она секла знаменито! У нее для того нарочный человек был, Христофором звали, такой мастак в деле своем,
что его, бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-графини: отпустите, сударыня Татьян Лексевна, Христофора дворню посечь! И отпускала.
— А
что смешно? Ну-ко, скажи!
— Вот он, — говорила мать. — Господи, какой большущий!
Что, не узнаешь? Как вы его одеваете,
ну уж… Да у него уши белые! Мамаша, дайте гусиного сала скорей…
—
Ну,
что же, папаша? Уезжать?
— Эка беда!
Чего испугался — нищими!
Ну, и — нищими. Ты знай сиди себе дома, а по миру-то я пойду, — небойсь, мне подадут, сыты будем! Ты — брось-ка всё!
— Отходят все, все в сторону норовят — всё врозь идет…
Ну, зови ее,
что ли! Скорее уж…
— Да? Ты расскажи мне,
что хочешь, —
ну?
—
Ну, подумай, — внушала мать, —
чего — простого? Чудовище! Про-сто-ра, понимаешь?
—
Ну — засох! Вот те и разогрела! Ах, демоны, чтоб вас разорвало всех! Ты
чего вытаращил буркалы, сыч? Так бы всех вас и перебила, как худые горшки!
—
Ну, — ладно, хорошо… Поглядим,
что за дым…
—
Ну и вот, сударь ты мой, про
что, бишь, я вчера сказывала?
После говорит он мне: «
Ну, Акулина, гляди же: дочери у тебя больше нет нигде, помни это!» Я одно свое думаю: ври больше, рыжий, — злоба —
что лед, до тепла живет!
— «А как ты догадалась,
что про них?» — «Полно-ко, говорю, отец, дурить-то, бросил бы ты эту игру,
ну — кому от нее весело?» Вздыхает он: «Ах вы, говорит, черти, серые вы черти!» Потом — выспрашивает:
что, дескать, дурак этот большой, — это про отца твоего, — верно,
что дурак?
Ну, вот и пришли они, мать с отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба, гладкие, чистые; встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, — встал и говорит: «Не думай, бога ради, Василий Васильевич,
что пришел я к тебе по приданое, нет, пришел я отцу жены моей честь воздать».
— А вот, думаю,
что тебе рассказать? — встрепенулась она. —
Ну, про Евстигнея — ладно? Вот значит...
— Да, да, — сказала она тихонько, — не нужно озорничать! Вот скоро мы обвенчаемся, потом поедем в Москву, а потом воротимся, и ты будешь жить со мной. Евгений Васильевич очень добрый и умный, тебе будет хорошо с ним. Ты будешь учиться в гимназии, потом станешь студентом, — вот таким же, как он теперь, а потом доктором.
Чем хочешь, — ученый может быть
чем хочет.
Ну, иди, гуляй…
— Ну-ко, расскажи мне из священной истории,
что тебе нравится?
— Вот
что про тебя говорят — слыхал? Ну-ко, подойди!
—
Что, разбойник? — встретил он меня, стуча рукою по столу. —
Ну, теперь уж я тебя кормить не стану, пускай бабушка кормит!
— А ты — полно! — успокаивала она меня. —
Ну,
что такое? Стар старичок, вот и дурит! Ему ведь восемь десятков, — отшагай-ка столько-то! Пускай дурит, кому горе? А я себе да тебе — заработаю кусок, не бойсь!
—
Ну, на
что траву мнете? Сели бы мимо, на песок, не всё ли равно вам?
— Гляди, ты гляди,
чего он делает! — Но видя,
что всё это не веселит меня, он сказал серьезно: —
Ну — буде, очнись-ка! Все умрем, даже птица умирает. Вот
что: я те материну могилу дерном обложу — хошь? Вот сейчас пойдем в поле, — ты, Вяхирь, я; Санька мой с нами; нарежем дерна и так устроим могилу — лучше нельзя!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «
Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
—
Ну, я бы тогда нанял себе квартирку, занялся бы воспитанием детей, потому
что мне самому не служить: я уж никуды не гожусь.