Тогда они делили лапти, отдавая нам половину, и — начинался бой. Обыкновенно они выстраивались на открытом месте, мы, с визгом, носились вокруг их, швыряя лаптями, они тоже выли и оглушительно хохотали, когда кто-нибудь из нас
на бегу зарывался головою в песок, сбитый лаптем, ловко брошенным под ноги.
Неточные совпадения
Бегом он снес меня в каюту, сунул
на узлы и ушел, грозя пальцем...
Накинув
на голову тяжелый полушубок, сунув ноги в чьи-то сапоги, я выволокся в сени,
на крыльцо и обомлел, ослепленный яркой игрою огня, оглушенный криками деда, Григория, дяди, треском пожара, испуганный поведением бабушки: накинув
на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она
бежала прямо в огонь и сунулась в него, вскрикивая...
Спрятав голову под подушку, я смотрел одним глазом
на дверь; хотелось выскочить из перины и
бежать.
— Ну, как? Как мальчишки играют: одни —
бегут, другие — ловят, ищут. Поймают — плетями бьют, кнутом; ноздри рвали тоже, клейма
на лоб ставили для отметки, что наказан.
—
Беги наверх, гляди в окошко, а когда дядя Михайло покажется
на улице, соскочи сюда, скажи! Ступай, скорее…
Я
бегу на чердак и оттуда через слуховое окно смотрю во тьму сада и двора, стараясь не упускать из глаз бабушку, боюсь, что ее убьют, и кричу, зову. Она не идет, а пьяный дядя, услыхав мой голос, дико и грязно ругает мать мою.
Иногда он гнался за ними, прихрамывая; длинный тулуп мешал ему
бежать, он падал
на колени, упираясь в землю черными руками, похожими
на сухие сучки.
— Ну? — беспокойно и жалостно восклицала она. — На-ко,
беги, подай ему!
Ничего особенного я не вижу
на дворе, но от этих толчков локтем и от кратких слов всё видимое кажется особо значительным, всё крепко запоминается. Вот по двору
бежит кошка, остановилась перед светлой лужей и, глядя
на свое отражение, подняла мягкую лапу, точно ударить хочет его, — Хорошее Дело говорит тихонько...
Но я испугался,
побежал за нею и стал швырять в мещан голышами, камнями, а она храбро тыкала мещан коромыслом, колотила их по плечам, по башкам. Вступились и еще какие-то люди, мещане убежали, бабушка стала мыть избитого; лицо у него было растоптано, я и сейчас с отвращением вижу, как он прижимал грязным пальцем оторванную ноздрю, и выл, и кашлял, а из-под пальца брызгала кровь в лицо бабушке,
на грудь ей; она тоже кричала, тряслась вся.
И вот, каждый раз, когда
на улице бухали выстрелы, дядя Петр — если был дома — поспешно натягивал
на сивую голову праздничный выгоревший картуз с большим козырьком и торопливо
бежал за ворота.
Я
побежал в кухню рассказать бабушке всё, что видел и слышал, она месила в квашне тесто
на хлебы, покачивая опыленной головою; выслушав меня, она спокойно сказала...
Этот крик длился страшно долго, и ничего нельзя было понять в нем; но вдруг все, точно обезумев, толкая друг друга, бросились вон из кухни,
побежали в сад, — там в яме, мягко выстланной снегом, лежал дядя Петр, прислонясь спиною к обгорелому бревну, низко свесив голову
на грудь.
Нас выпороли и наняли нам провожатого, бывшего пожарного, старичка со сломанной рукою, — он должен был следить, чтобы Саша не сбивался в сторону по пути к науке. Но это не помогло:
на другой же день брат, дойдя до оврага, вдруг наклонился, снял с ноги валенок и метнул его прочь от себя, снял другой и бросил в ином направлении, а сам, в одних чулках, пустился
бежать по площади. Старичок, охая, потрусил собирать сапоги, а затем, испуганный, повел меня домой.
А он вылез, да
бегом, да в полицию — полиция тут же, знаешь,
на площади.
Бывали ночи, когда вдруг в поле,
на улице вскипал пьяный крик, кто-то
бежал, тяжко топая ногами, — это было привычно и не возбуждало внимания.
Оба они как будто долго
бежали, утомились, всё
на них смялось, вытерлось, и ничего им не нужно, а только бы лечь да отдохнуть.
Ой, стук-постук —
Молодой пастух,
Он — в окошко падогом,
Мы
на улицу
бегом!
Пастух Борька,
Вечерняя зорька,
Заиграет
на свирели —
Все в деревне присмирели!
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа
на площадь
побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь море Черное шумит…
Но я отстал от их союза // И вдаль
бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай
бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится
бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: // Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений // Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует
на нее, // И все кричат: мое! мое!
«Увидеть барский дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети
побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый в зале // Кий
на бильярде отдыхал, //
На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал один.