Неточные совпадения
Когда пароход остановился против красивого города, среди реки, тесно загроможденной судами, ощетинившейся сотнями острых мачт,
к борту его подплыла большая лодка со множеством людей, подцепилась багром
к спущенному трапу, и один за другим люди из лодки стали подниматься на палубу. Впереди всех быстро
шел небольшой сухонький старичок, в черном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородкой, с птичьим носом и зелеными глазками.
Саша встал, расстегнул штаны, спустил их до колен и, поддерживая руками, согнувшись, спотыкаясь,
пошел к скамье. Смотреть, как он
идет, было нехорошо, у меня тоже дрожали ноги.
— Дьячок из кабака
к вечерней
идет!
Это еще более возбудило мое любопытство. Я
пошел в мастерскую и привязался
к Ивану, но и он не хотел ответить мне, смеялся тихонько, искоса поглядывая на мастера, и, выталкивая меня из мастерской, кричал...
Иногда Цыганок возвращался только
к полудню; дядья, дедушка поспешно
шли на двор; за ними, ожесточенно нюхая табак, медведицей двигалась бабушка, почему-то всегда неуклюжая в этот час. Выбегали дети, и начиналась веселая разгрузка саней, полных поросятами, битой птицей, рыбой и кусками мяса всех сортов.
Мышонок, втрое больший ее, покорно
шел за нею
к воротам и фыркал, оглядывая красное ее лицо.
Нельзя было не послушать ее в этот час. Я ушел в кухню, снова прильнул
к стеклу окна, но за темной кучей людей уже не видно огня, — только медные
шлемы сверкают среди зимних черных шапок и картузов.
— Григория рассчитать надо, — это его недосмотр! Отработал мужик, отжил! На крыльце Яшка сидит, плачет, дурак…
Пошла бы ты
к нему…
Сердито сдернув с плеч рубаху, он
пошел в угол,
к рукомойнику, и там, в темноте, топнув ногою, громко сказал...
Дядя поманил меня пальцем и
пошел на цыпочках
к двери бабушкиной комнаты, а когда я влез на кровать, он шепнул...
Вот она и
пошла по миру, за милостью
к людям, а в та пора люди-то богаче жили, добрее были, — славные балахонские плотники да кружевницы, — всё напоказ народ!
В два года с маленьким, гляди-ка ты, научилась делу, да и в
славу по городу вошла: чуть кому хорошая работа нужна, сейчас
к нам; ну-ка, Акуля, встряхни коклюшки!
— Ну, ин ладно! Псалтырь навсегда с тобой останется, а мне скоро
к богу на суд
идти…
Мне кажется, что в доме на Полевой улице дед жил не более года — от весны до весны, но и за это время дом приобрел шумную
славу; почти каждое воскресенье
к нашим воротам сбегались мальчишки, радостно оповещая улицу...
Он вдруг спустил ноги с кровати, шатаясь
пошел к окну, бабушка подхватила его под руки...
— За костоправкой я
послал, — ты потерпи! — сказал дед, присаживаясь
к ней на постель. — Изведут нас с тобою, мать; раньше сроку изведут!
Утром, перед тем как встать в угол
к образам, он долго умывался, потом, аккуратно одетый, тщательно причесывал рыжие волосы, оправлял бородку и, осмотрев себя в зеркало, одернув рубаху, заправив черную косынку за жилет, осторожно, точно крадучись,
шел к образам. Становился он всегда на один и тот же сучок половицы, подобный лошадиному глазу, с минуту стоял молча, опустив голову, вытянув руки вдоль тела, как солдат. Потом, прямой и тонкий, внушительно говорил...
Иногда бабушка, зазвав его в кухню, поила чаем, кормила. Как-то раз он спросил: где я? Бабушка позвала меня, но я убежал и спрятался в дровах. Не мог я подойти
к нему, — было нестерпимо стыдно пред ним, и я знал, что бабушке — тоже стыдно. Только однажды говорили мы с нею о Григории: проводив его за ворота, она
шла тихонько по двору и плакала, опустив голову. Я подошел
к ней, взял ее руку.
А в доме Хорошее Дело всё больше не любили; даже ласковая кошка веселой постоялки не влезала на колени
к нему, как лазала ко всем, и не
шла на ласковый зов его. Я ее бил за это, трепал ей уши и, чуть не плача, уговаривал ее не бояться человека.
— Отчего не мочь? Мо-ожет. Они даже друг друга бьют.
К Татьян Лексевне приехал улан, повздорили они с Мамонтом, сейчас пистолеты в руки,
пошли в парк, там, около пруда, на дорожке, улан этот бац Мамонту — в самую печень! Мамонта — на погост, улана — на Кавказ, — вот те и вся недолга! Это они — сами себя! А про мужиков и прочих — тут уж нечего говорить! Теперь им — поди — особо не жаль людей-то, не ихние стали люди, ну, а прежде все-таки жалели — свое добро!
По праздникам он целые дни зорко следил за мною и не однажды ловил меня на запрещенном — на сношениях с барчуками; ловил и
шел ябедничать
к деду.
— Батюшка! — выла Петровна, протягивая одну руку
к нему, а другой держась за голову. — Верно, батюшка, вру ведь я!
Иду я, а
к вашему забору следы, и снег обмят в одном месте, я через забор и заглянула, и вижу — лежит он…
— Мать приехала, ступай! Постой… — Качнул меня так, что я едва устоял на ногах, и толкнул
к двери в комнату: —
Иди,
иди…
Пошел к двери, но у порога обернулся, указывая на меня кривым пальцем...
Стонал и всхлипывал дед, ворчала бабушка, потом хлопнула дверь, стало тихо и жутко. Вспомнив, зачем меня
послали, я зачерпнул медным ковшом воды, вышел в сени — из передней половины явился часовых дел мастер, нагнув голову, гладя рукою меховую шапку и крякая. Бабушка, прижав руки
к животу, кланялась в спину ему и говорила тихонько...
Там нагнулася, покачнулася,
Опрокинула, ведьма, легок челн,
Муж-от якорем на дно
пошел,
А она поплыла скоро
к берегу,
Доплыла, пала на землю
И завыла бабьи жалобы,
Стала горе лживое оказывать.
Подождала я субботы да будто ко всенощной
иду, а сама
к ним!
Поселились они с матерью во флигеле, в саду, там и родился ты, как раз в полдень — отец обедать
идет, а ты ему встречу. То-то радовался он, то-то бесновался, а уж мать — замаял просто, дурачок, будто и невесть какое трудное дело ребенка родить! Посадил меня на плечо себе и понес через весь двор
к дедушке докладывать ему, что еще внук явился, — дедушко даже смеяться стал: «Экой, говорит, леший ты, Максим!»
Я —
к дедушке: «
Иди, заговаривай кварташку, а я сыновей ждать за ворота», и рассказала ему, какое зло вышло.
Глаза у ней были пришиты
к лицу невидимыми ниточками, легко выкатываясь из костлявых ям, они двигались очень ловко, всё видя, всё замечая, поднимаясь
к потолку, когда она говорила о боге, опускаясь на щеки, если речь
шла о домашнем.
Это помешало мне проводить мать в церковь
к венцу, я мог только выйти за ворота и видел, как она под руку с Максимовым, наклоня голову, осторожно ставит ноги на кирпич тротуара, на зеленые травы, высунувшиеся из щелей его, — точно она
шла по остриям гвоздей.
— Но ведь я знаю — ты
к ней
идешь!
— Схороню свою мордовку — тоже
пойду в училище, поклонюсь учителю в ножки, чтобы взял меня. Выучусь — в садовники наймусь
к архирею, а то
к самому царю!..
Мне показалось, что она улыбается и что-то новое светилось в ее глазах. Вотчим был у обедни, бабушка
послала меня за табаком
к еврейке-будочнице, готового табаку не оказалось, пришлось ждать, пока будочница натерла табаку, потом отнести его бабушке.