Я впервые вижу ее такою, — она была всегда строгая, говорила мало; она чистая,
гладкая и большая, как лошадь; у нее жесткое тело и страшно сильные руки.
В теплой пристройке над погребом и конюшней помещались двое ломовых извозчиков: маленький сивый дядя Петр, немой племянник его Степа,
гладкий, литой парень, с лицом, похожим на поднос красной меди, — и невеселый длинный татарин Валей, денщик. Всё это были люди новые, богатые незнакомым для меня.
Он часто и ловко взмахивал головою, отбрасывая с высокого
гладкого лба волнистые длинные волосы, снисходительно улыбался и всегда рассказывал о чем-то глуховатым голосом, начиная речь вкрадчивыми словами...
Ну, вот и пришли они, мать с отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба,
гладкие, чистые; встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, — встал и говорит: «Не думай, бога ради, Василий Васильевич, что пришел я к тебе по приданое, нет, пришел я отцу жены моей честь воздать».