Неточные совпадения
Так ничего особенного
и не
узнали об этом человеке,
и было это неприятно, как будто кто-то постучал ночью в окно
и скрылся, без слов предупредив о грядущей беде.
Жили Артамоновы ни с кем не знакомясь, хозяйство их вела толстая старуха, вся в чёрном, она повязывала голову чёрным платком
так, что, концы его торчали рогами, говорила каким-то мятым языком, мало
и непонятно, точно не русская; от неё ничего нельзя было
узнать об Артамоновых.
Но через восемь суток Алексей встал, влажно покашливая, харкая кровью; он начал часто ходить в баню, парился, пил водку с перцем; в глазах его загорелся тёмный угрюмый огонь, это сделало их ещё более красивыми. Он не хотел сказать, кто избил его, но Ерданская
узнала, что бил Степан Барский, двое пожарных
и мордвин, дворник Воропонова. Когда Артамонов спросил Алексея:
так ли это? — тот ответил...
— А если она
и не добра,
так притвориться может на твой час. Бабы — любопытные, всякой хочется другого мужика попробовать,
узнать — есть ли что слаще сахара? Нашему же брату — много ли надо? Раз, два — вот
и сыт
и здоров. А ты — сохнешь. Ты — попытайся, скажи, авось она согласится.
Именно
так он
и сказал: отдохни. Это слово, глупое
и дерзкое, вместе с напоминанием о брате, притаившемся где-то за болотами, в бедном лесном монастыре, вызывало у Пётра тревожное подозрение: кроме того, что Тихон рассказал о Никите, вынув его из петли, он, должно быть,
знает ещё что-то постыдное, он как будто ждёт новых несчастий, мерцающие его глаза внушают...
С мужем она обращалась
так, как будто была старше
и знала себя умнее его. Алексей не обижался на это, называл её тётей
и лишь изредка, с лёгкой досадой, говорил...
Артамонов
знал, что
такой силой Глеб не обладает,
и, слушая его неуверенную речь, слова которой колебались, видимо, боясь кого-то обидеть, он вдруг сказал...
— Да что ты меня учишь? Не
знаю я, что ли, как надо говорить? Я — не слепая, я вижу, как подхалим этот ко всем, даже к Тихону, ластится: вот я
и говорю: ласков, как жидёнок, а ласковые — опасные.
Знала я
такого, ласкового…
Он слишком хорошо
знал, что
такое жена,
и у него не было причин думать, что любовница может быть чем-то или как-то лучше женщины, чьи пресные, обязательные ласки почти уже не возбуждали его.
Артамонов старший слушал, покрякивая, много ел, старался меньше пить
и уныло чувствовал себя среди этих людей зверем другой породы. Он
знал: все они — вчерашние мужики; видел во всех что-то разбойное, сказочное, внушающее почтение к ним
и общее с его отцом. Конечно, отец был бы с ними
и в деле
и в кутежах, он, вероятно,
так же распутничал бы
и жёг деньги, точно стружку. Да, деньги — стружка для этих людей, которые неутомимо, со всею силой строгают всю землю, друг друга, деревню.
Ночь становилась всё холодней; рука, державшая револьвер, ныла от холода; до полицейского управления — далеко, там, конечно, все спят. Яков сердито сопел, не
зная, как решить, сожалея, что сразу не застрелил этого коренастого парня, с
такими кривыми ногами, как будто он всю жизнь сидел верхом на бочке.
И вдруг он услыхал слова, поразившие его своей неожиданностью...
— Да, вот
так… Вы — не
знаете, а у дьяконицы в бане собираются социалисты
и опять говорят о бунте, книжки читают…
— А ты, Тихон, всё своё долбишь! — заговорил Артамонов. — Вот, Яков, гляди: наткнулся мужик на одну думу — как волк в капкан попал. Вот
так же
и брат твой. Ты, Никита, про Илью
знаешь?
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не
знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его
так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем
таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я
знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.