Ольга Алексеевна (раздраженно). Он бегает от меня и детей… Я понимаю, он заработался, ему надо отдохнуть… Но ведь и я тоже устала… О, как
я устала. Я ничего не могу делать, у меня все не ладится… это злит меня. Он должен помнить, что молодость мою, все мои силы я отдала ему.
Шалимов. Ай, опять серьезные слова — пощадите!
Я устал быть серьезным… Я не хочу философии — сыт. Дайте мне пожить растительной жизнью, укрепить нервы… я хочу гулять, ухаживать за дамами…
Неточные совпадения
Дудаков. Д-да… И вообще… некогда всем… Хлопот у всех много, а дела — нет… почему?
Я вот…
устаю очень. Шлялся сейчас по лесу — и это успокаивает… несколько… а то — нервы у
меня взвинчены…
Варвара Михайловна. Почему-то
мне вспомнилась одна грустная песенка… Ее, бывало, пели прачки в заведении моей матери…
Я тогда была маленькая, училась в гимназии. Помню, придешь домой, прачешная полна серого, удушливого пара… в нем качаются полуодетые женщины и негромко,
устало поют...
Марья Львовна. Вы не хотели сказать — и невольно сказали простую, трезвую правду… Матерью
я должна быть для него… да! Другом! Хорошая вы моя…
мне плакать хочется…
я уйду! Вон, смотрите, стоит Рюмин. У
меня, должно быть, глупое лицо… растерялась старушка! (Тихо,
устало идет в лес.)
Шалимов. А
я сильно
устал…
Устал смотреть на людей… И
мне больно видеть вас среди них. Простите!
Ольга Алексеевна.
Я так
устала! Милый мой Кирилл… ты не должен забывать этот день…
Марья Львовна (выходит с левой стороны, лицо у нее
усталое, растерянный взгляд).
Я здесь, Соня!
— Едва ли, — испуганно оглянувшись, сказал предводитель. —
Я устал, уж стар. Есть достойнее и моложе меня, пусть послужат.
— Я и не говорила бы, если б не письма. Мне нужен покой… Бабушка! увези, спрячь меня… или я умру!
Я устала… силы нет… дай отдохнуть… А он зовет туда… хочет прийти сам…
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи
мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет…
устала грудь… //
Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна
я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу
я; да что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь
усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Раскольников до того
устал за все это время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе как только одним решением: «Тогда
я убью его», — подумал он в холодном отчаянии.
В первый раз вошла (
я, знаете,
устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести».
— Ну, вот и ты! — начала она, запинаясь от радости. — Не сердись на
меня, Родя, что
я тебя так глупо встречаю, со слезами: это
я смеюсь, а не плачу. Ты думаешь,
я плачу? Нет, это
я радуюсь, а уж у
меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у
меня со смерти твоего отца, от всего плачу. Садись, голубчик,
устал, должно быть, вижу. Ах, как ты испачкался.