Ольга Алексеевна. Боже мой! Когда при мне говорят что-нибудь строгое, обвиняющее… я вся съеживаюсь… точно
это про меня говорят, меня осуждают! Как мало в жизни ласкового! Мне пора домой! У тебя хорошо, Варя… всегда что-нибудь услышишь, вздрогнешь лучшей частью души… Поздно уже, надо идти домой…
Неточные совпадения
Двоеточие. Ничего!
Это пройдет. В нем есть внутренняя честность, знаете… Обыкновенно честность у людей где-то снаружи прицеплена, вроде галстуха, что ли… Человек больше сам
про себя кричит:
я честный, честный! Но когда, понимаете, девица часто
про себя говорит: ах,
я девушка! ах,
я девушка! — для
меня это верный признак, что она в дамки прошла… Хо-хо! Вы
меня простите, Марья Львовна.
Ольга Алексеевна (негромко, но сильно и со злостью).
Мне все равно!.. Все равно, куда
я приду, лишь бы выйти из
этой скучной муки!
Я жить хочу!
Я не хуже других!
Я все вижу,
я не глупая…
Я вижу, что ты тоже… о,
я понимаю!.. Тебе хорошо жить. Да, твой муж богат… он не очень щепетилен в делах, твой муж…
это все говорят
про него. Ты должна знать
это!.. Ты сама тоже… Ты устроилась как-то так, чтобы не иметь детей…
Улыбка внезапно сошла с лица Александры Петровны, лоб нахмурился. Опять быстро, с настойчивым выражением зашевелились губы, и вдруг опять улыбка — шаловливая и насмешливая. Вот покачала головой медленно и отрицательно. «Может быть,
это про меня?» — робко подумал Ромашов. Чем-то тихим, чистым, беспечно-спокойным веяло на него от этой молодой женщины, которую он рассматривал теперь, точно нарисованную на какой-то живой, милой, давно знакомой картине. «Шурочка!» — прошептал Ромашов нежно.
Неточные совпадения
«Куда? Уж
эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот
это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор //
Про дождь,
про лён,
про скотный двор…»
«И полно, Таня! В
эти лета // Мы не слыхали
про любовь; // А то бы согнала со света //
Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был
меня, мой свет, // А было
мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил
меня отец. //
Я горько плакала со страха, //
Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
— Да если вам свободно, так поедем со
мной, — сказал Чичиков и подумал
про себя, глядя на Платонова: «А
это было бы хорошо: тогда бы можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
—
Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить
эти мертвые души?
Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз
я все слышу
про эти мертвые души; а муж мой еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
«Экой скверный барин! — думал
про себя Селифан. —
Я еще не видал такого барина. То есть плюнуть бы ему за
это! Ты лучше человеку не дай есть, а коня ты должен накормить, потому что конь любит овес.
Это его продовольство: что, примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство».