Неточные совпадения
…Через несколько дней после назначения приват-доцентом в
один из провинциальных университетов Ипполит Сергеевич Полканов получил телеграмму от сестры из её имения в далёком лесном уезде,
на Волге.
Этот тревожный призыв неприятно взволновал Ипполита Сергеевича, нарушая его намерения и настроение. Он уже решил уехать
на лето в деревню к
одному из товарищей и работать там, чтобы с честью приготовиться к лекциям, а теперь нужно ехать за тысячу с лишком вёрст от Петербурга и от места назначения, чтоб утешать женщину, потерявшую мужа, с которым, судя по её же письмам, ей жилось не сладко.
— Я была подготовлена к этому, — говорила она спокойным контральто, и её голос красиво вибрировал
на верхних нотах. — После второго удара он почти каждый день жаловался
на колотья в сердце, перебои, бессонницу… Говорят, он там очень волновался, кричал… накануне он ездил в гости к Олесову — тут есть
один помещик, полковник в отставке, пьяница и циник, разбитый подагрой. Кстати, у него есть дочь, — вот сокровище, я тебе скажу!.. Ты познакомишься с ней…
Впрочем,
один есть… кандидат
на судебные должности Бенковский… молодой и очень образованный. Ты помнишь Бенковских? Подожди! Кажется, едет.
Между стволов и ветвей просвечивали багровые пятна горизонта, и
на его ярком фоне деревья казались ещё более мрачными, истощёнными. По аллее, уходившей от террасы в сумрачную даль, медленно двигались густые тени, и с каждой минутой росла тишина, навевая какие-то смутные фантазии. Воображение, поддаваясь чарам вечера, рисовало из теней силуэт
одной знакомой женщины и его самого рядом с ней. Они молча шли вдоль по аллее туда, вдаль, она прижималась к нему, и он чувствовал теплоту её тела.
Но, взглянув, он увидал большие, тёмные глаза, они простодушно и ласково улыбались, освещая красивое лицо. Ипполит Сергеевич вспомнил, что такое же лицо, гордое здоровой красотой, он видел
на одной старой итальянской картине. Такой же маленький рот с пышными губками, такой же лоб, выпуклый и высокий, и огромные глаза под ним.
Полканову казалось, что он раздвоился:
одна половина его существа поглощена этой чувственной красотой и рабски созерцает её, другая механически отмечает состояние первой. Он отвечал
на вопросы девушки и сам о чём-то спрашивал её, будучи не в состоянии оторвать глаз от её соблазнительной фигуры. Он уже назвал её про себя «роскошной самкой» и внутренне усмехнулся над собой, но это не уничтожило его раздвоения.
Она так просто сказала это, что он даже и не смутился. Ему только показалось, что некая сила, с которой бесполезно бороться ввиду её слепой стихийности, перемещает работу его мозга с
одного направления
на другое. И он с оттенком игривости сказал ей...
«А что, если бы жениться
на таком милом чудовище? Пожалуй, это была бы очень интересная жена… хотя бы уже по
одному тому, что из её уст не услышишь копеечной мудрости популярных книжек…»
Утро субботы началось для Ипполита Сергеевича маленькой неприятностью: одеваясь, он свалил со столика
на пол лампу, она разлетелась вдребезги, и несколько капель керосина из разбитого резервуара попало ему в
одну из ботинок, ещё не надетых им
на ноги. Ботинки, конечно, вычистили, но Ипполиту Сергеевичу стало казаться, что от чая, хлеба, масла и даже от красиво причёсанных волос сестры струится в воздухе противный маслянистый запах.
— Сними ботинку и поставь её
на солнце, тогда керосин испарится, — советовала ему сестра. — А пока надень туфли мужа, есть
одни совершенно новенькие.
Каков? А вот… их понимание своего достоинства пока ещё развилось только до дерзостей и грубостей. Эти новорождённые свойства они применяют даже ко мне, но я терплю и не жалуюсь земскому начальнику, понимая, что
на этой почве могут расцвести такие огненные цветы… пожалуй, в
одно прекрасное утро проснёшься только
на пепле своей усадьбы.
Восходы эти я, может, не
одну тысячу раз видел… Леса и реки тоже мне известны; зачем мне читать про них? А это в каждой книжке и, по-моему, совсем лишнее… Всяк по-своему заход солнца понимает… У всякого свои глаза есть. А вот про людей — интересно. Читаешь, так думаешь: «А как бы ты сам сделал, коли бы тебя
на эту линию поставить?» Хоть и знаешь, что всё это неправда.
— Вот видите, — оживлённо говорила она, выпрыгнув из лодки
на песок берега, — коснёшься земли, сразу же и есть что-то… бунтующее душу. Вот я насыпала себе песку полные ботинки… а
одну ногу обмочила в воде… Это неприятно и приятно, значит — хорошо, потому что заставляет чувствовать себя… Смотрите, как быстро пошла лодка!
Она, задумчиво рассматривая даль, всё вспоминала что-то, он же зачем-то считал пятна грязи
на её платье. Их было семь: три большие, похожие
на звёзды, два — как запятые, и
одно — точно мазок кистью. Своим чёрным цветом и формой расположения
на материи они что-то значили для него.
Знаете, он не говорит о себе сам, но тётя Лучицкая, — она ведь
одного полка с ним, — рассказывала, что под Горным Дубняком у его лошади разбили пулей ноздрю и она понесла его прямо
на турок.
Вот наскочил
один и замахнулся
на него прикладом, а папа — цап его за ногу!
Папе дали за это Георгия, но он рассердился
на то, что не дали Георгия
одному унтеру его полка, который в этой свалке два раза спас Яковлева и раз — папу, папа отказался от креста.
— Ну, знаете, с
одним этим делением
на два вы уж чересчур многих обидите!
Но ему не удавалось остановиться
на чём-либо
одном; в нём бушевал бешеный вихрь возмущённого чувства.
Но вдруг среди этих дум, озарённый
одной догадкой или предчувствием, он вздрогнул всем телом, быстро вскочил
на ноги и, подбежав к двери своей комнаты, отпер её. Потом, улыбаясь, снова лёг в постель и стал смотреть
на дверь, думая про себя с надеждой и восторгом: «Это бывает… бывает…»
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.