Неточные совпадения
Я не
знаю, что
такое статуй,
и не могу не чесать рук, — обе они до локтей покрыты красными пятнами
и язвами, их нестерпимо разъедает чесоточный клещ.
— Ты сам ничего не
знаешь, — заговорила она торопливо, со слезами в голосе,
и милые глаза ее красиво разгорелись. — Лавочница — распутная, а я —
такая, что ли? Я еще маленькая, меня нельзя трогать
и щипать,
и все… ты бы вот прочитал роман «Камчадалка», часть вторая, да
и говорил бы!
Утро
такое милое, ясное, но мне немножко грустно
и хочется уйти в поле, где никого нет, — я уж
знаю, что люди, как всегда, запачкают светлый день.
Слушая беседы хозяев о людях, я всегда вспоминал магазин обуви — там говорили
так же. Мне было ясно, что хозяева тоже считают себя лучшими в городе, они
знают самые точные правила поведения
и, опираясь на эти правила, неясные мне, судят всех людей безжалостно
и беспощадно. Суд этот вызывал у меня лютую тоску
и досаду против законов хозяев, нарушать законы — стало источником удовольствия для меня.
В церкви я не молился, — было неловко пред богом бабушки повторять сердитые дедовы молитвы
и плачевные псалмы; я был уверен, что бабушкину богу это не может нравиться,
так же как не нравилось мне, да к тому же они напечатаны в книгах, — значит, бог
знает их на память, как
и все грамотные люди.
Эти слова скучно слушать,
и они раздражают: я не терплю грязи, я не хочу терпеть злое, несправедливое, обидное отношение ко мне; я твердо
знаю, чувствую, что не заслужил
такого отношения.
И солдат не заслужил. Может быть — он сам хочет быть смешным…
Тихое, робкое
и грустно-покорное заметно в людях прежде всего,
и так странно, страшно, когда сквозь эту кору покорности вдруг прорвется жестокое, бессмысленное
и почти всегда невеселое озорство. Мне кажется, что люди не
знают, куда их везут, им все равно, где их высадят с парохода. Где бы они ни сошли на берег, посидев на нем недолго, они снова придут на этот или другой пароход, снова куда-то поедут. Все они какие-то заплутавшиеся, безродные, вся земля чужая для них.
И все они до безумия трусливы.
—
Так я
знаю! Когда человеку отрубить голову, он упадет с лестницы вниз,
и другие уж не полезут на сеновал — солдаты не дураки! Они бы подожгли сено
и — шабаш! Понял?
— Ничего, пиши!.. Господам не верь больше всего, они обманут девушку в один раз. Он
знает свои слова
и всё может сказать, а как ты ему поверила, то — тебя в публичный дом. А если накопишь рубль,
так отдай попу, он
и сохранит, когда хороший человек. А лучше зарывай в землю, чтоб никто не видел,
и помни — где.
— Думаешь — она не
знает, что я ее обманываю? — сказал он, подмигнув
и кашляя. — Она — зна-ет! Она сама хочет, чтобы обманули. Все врут в этом деле, это уж
такое дело, стыдно всем, никто никого не любит, а просто — баловство! Это больно стыдно, вот, погоди, сам
узнаешь! Нужно, чтоб было ночью, а днем — в темноте, в чулане, да! За это бог из рая прогнал, из-за этого все несчастливы…
Узнав, что книга принадлежит священнику, они все еще раз осмотрели ее, удивляясь
и негодуя, что священник читает романы, но все-таки это несколько успокоило их, хотя хозяин еще долго внушал мне, что читать — вредно
и опасно.
Я промолчал. Стыдно было сказать правду — зачем ей
знать грубое
и печальное?
Так хорошо, что она не похожа на других людей.
И священники в книгах не
такие, каких я
знаю, — они сердечнее, более участливо относятся к людям.
Вообще вся жизнь за границей, как рассказывают о ней книги, интереснее, легче, лучше той жизни, которую я
знаю: за границею не дерутся
так часто
и зверски, не издеваются
так мучительно над человеком, как издевались над вятским солдатом, не молятся богу
так яростно, как молится старая хозяйка.
Реже других к ней приходил высокий, невеселый офицер, с разрубленным лбом
и глубоко спрятанными глазами; он всегда приносил с собою скрипку
и чудесно играл, —
так играл, что под окнами останавливались прохожие, на бревнах собирался народ со всей улицы, даже мои хозяева — если они были дома — открывали окна
и, слушая, хвалили музыканта. Не помню, чтобы они хвалили еще кого-нибудь, кроме соборного протодьякона,
и знаю, что пирог с рыбьими жирами нравился им все-таки больше, чем музыка.
Я был здоров, силен, хорошо
знал тайны отношений мужчины к женщине, но люди говорили при мне об этих тайнах с
таким бессердечным злорадством, с
такой жестокостью,
так грязно, что эту женщину я не мог представить себе в объятиях мужчины, мне трудно было думать, что кто-то имеет право прикасаться к ней дерзко
и бесстыдно, рукою хозяина ее тела. Я был уверен, что любовь кухонь
и чуланов неведома Королеве Марго, она
знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь.
— А кто может
знать, какие у соседа мысли? — строго округляя глаза, говорит старик веским баском. — Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может, человек, придя домой-то, падет на колени да
и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь
и живет он там только с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок
знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя…
— Думаешь — это я по своей воле
и охоте навалился на тебя? Я — не дурак, я ведь
знал, что ты меня побьешь, я человек слабый, пьющий. Это мне хозяин велел: «Дай, говорит, ему выволочку да постарайся, чтобы он у себя в лавке побольше напортил во время драки, все-таки — убыток им!» А сам я — не стал бы, вон ты как мне рожу-то изукрасил…
Я поверил ему,
и мне стало жаль его, я
знал, что он живет впроголодь, с женщиной, которая колотит его. Но я все-таки спросил его...
— Слушай, покажи мне свою тетрадь
и Ситанова тоже — я тебе полтину дам! Только
так сделай, чтобы Ситанов не
знал, тихонько…
Мне кажется, что здесь, на живой реке, я все
знаю, мне все близко
и все я могу понять. А город, затопленный сзади меня, — дурной сон, выдумка хозяина,
такая же малопонятная, как сам он.
— Кажется, я скоро лягу,
знаете, — сказал вотчим однажды, в дождливый день. —
Такая глупая слабость!
И ничего не хочется…
Он казался мне гораздо умнее всех людей, когда-либо встреченных мною, я ходил вокруг него в
таком же настроении, как вокруг кочегара Якова, — хочется
узнать, понять человека, а он скользит, извивается
и — неуловим. В чем скрыта его правда? Чему можно верить в нем?
Поющий иногда показывал хороший голос, но я не
знаю случая, чтобы кто-нибудь из соперников Клещова спел
так же просто
и задушевно, как умел петь этот маленький, неказистый шорник…
«Как ни бейся, на что ни надейся, а гроба да погоста никому не миновать стать», — нередко говаривал каменщик Петр, совершенно не похожий на дядю Якова. Сколько уже
знал я
таких и подобных поговорок!
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не
знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его
так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем
таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я
знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.