Неточные совпадения
Снежные люди молча мелькают мимо двери магазина, — кажется, что они кого-то хоронят, провожают на кладбище, но опоздали к выносу и торопятся догнать гроб. Трясутся лошади,
с трудом одолевая сугробы. На колокольне церкви за магазином каждый
день уныло звонят — Великий пост; удары колокола бьют по голове, как подушкой: не больно, а глупеешь и глохнешь от
этого.
— Мальчику
с девочкой дружиться —
это хорошее
дело! Только баловать не надо…
И сердито ушла. Людмила тоже не решилась взять бумажку;
это еще более усилило насмешки Валька. Я уже хотел идти, не требуя
с парня денег, но подошла бабушка и, узнав, в чем
дело, взяла рубль, а мне спокойно сказала...
Хоронили Колю утром другого
дня; я не пошел в церковь и всю обедню сидел у разрытой могилы матери, вместе
с собакой и Язёвым отцом. Он вырыл могилу дешево и все хвастался
этим передо мной.
Но через
день монета исчезла, вместе
с лапками, — я уверен, что
это старуха стащила ее!
Жандармский ключ бежал по
дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, названное именем древнего бога — Ярило. На
этом поле, по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору,
с криками,
с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.
Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлепанье мокрых тряпок, на
дне оврага, в грязной щели, которую даже зимний снег не мог прикрыть своим чистым покровом,
эти бесстыдные, злые беседы о тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у меня пугливое отвращение, отталкивая мысль и чувство в сторону от «романов», назойливо окружавших меня;
с понятием о «романе» у меня прочно связалось представление о грязной, распутной истории.
Понимая, что он не шутит, я решил украсть деньги, чтобы разделаться
с ним. По утрам, когда я чистил платье хозяина, в карманах его брюк звенели монеты, иногда они выскакивали из кармана и катились по полу, однажды какая-то провалилась в щель под лестницу, в дровяник; я позабыл сказать об
этом и вспомнил лишь через несколько
дней, найдя двугривенный в дровах. Когда я отдал его хозяину, жена сказала ему...
Теперь, решив украсть, я вспомнил
эти слова, его доверчивую улыбку и почувствовал, как мне трудно будет украсть. Несколько раз я вынимал из кармана серебро, считал его и не мог решиться взять.
Дня три я мучился
с этим, и вдруг все разрешилось очень быстро и просто; хозяин неожиданно спросил меня...
Через несколько
дней она дала мне Гринвуда «Подлинную историю маленького оборвыша»; заголовок книги несколько уколол меня, но первая же страница вызвала в душе улыбку восторга, — так
с этою улыбкою я и читал всю книгу до конца, перечитывая иные страницы по два, по три раза.
Солдата стошнило, душный запах теплой водки и зеленого луку наполнил кухню, к стеклам окна то и
дело прилипают какие-то мутные, широкие рожи
с раздавленными носами, ладони, приложенные к щекам, делают
эти рожи безобразно ушастыми.
— Конечно,
это его
дело! То-то он вчера
с прачкой у ворот любезничал: значит, были деньги, от нее без денег ничего не возьмешь…
— Я на
этом деле — генерал; я в Москву к Троице ездил на словесное прение
с ядовитыми учеными никонианами, попами и светскими; я, малый, даже
с профессорами беседы водил, да! Одного попа до того загонял словесным-то бичом, что у него ажио кровь носом пошла, — вот как!
Он не прекращал своих попыток поймать меня двугривенными, и я понимал, что если в то время, как метешь пол, монета закатится в щель — он будет убежден, что я украл ее. Тогда я ему еще раз предложил оставить
эту игру, но в тот же
день, возвращаясь из трактира
с кипятком, я услыхал, как он внушает недавно нанятому приказчику соседа...
Мерзость доброты на чужой счет и
эта дрянная ловушка мне — все вместе вызывало у меня чувство негодования, отвращения к себе и ко всем. Несколько
дней я жестоко мучился, ожидая, когда придут короба
с книгами; наконец они пришли, я разбираю их в кладовой, ко мне подходит приказчик соседа и просит дать ему псалтырь.
Они много говорили о барышнях, влюблялись то в одну, то в другую, пытались сочинять стихи; нередко в
этом деле требовалась моя помощь, я охотно упражнялся в стихосложении, легко находил рифмы, но почему-то стихи у меня всегда выходили юмористическими, а барышню Птицыну, которой чаще других назначались стихотворения, я обязательно сравнивал
с овощами —
с луковицей.
Мои обязанности жестоко смущали меня; мне было стыдно перед
этими людьми, — все они казались знающими что-то особенное, хорошее и никому, кроме них, неведомое, а я должен смотреть на них как на воров и обманщиков. Первые
дни мне было трудно
с ними, но Осип скоро заметил
это и однажды,
с глазу на глаз, сказал мне...
Хозяин выдавал мне на хлеб пятачок в
день;
этого не хватало, я немножко голодал; видя
это, рабочие приглашали меня завтракать и поужинать
с ними, а иногда и подрядчики звали меня в трактир чай пить. Я охотно соглашался, мне нравилось сидеть среди них, слушая медленные речи, странные рассказы; им доставляла удовольствие моя начитанность в церковных книгах.
Я не мог не ходить по
этой улице —
это был самый краткий путь. Но я стал вставать раньше, чтобы не встречаться
с этим человеком, и все-таки через несколько
дней увидел его — он сидел на крыльце и гладил дымчатую кошку, лежавшую на коленях у него, а когда я подошел к нему шага на три, он, вскочив, схватил кошку за ноги и
с размаху ударил ее головой о тумбу, так что на меня брызнуло теплым, — ударил, бросил кошку под ноги мне и встал в калитку, спрашивая...
— Если правду говорить, так один действительно уходил по ночам, только
это не кандальник, а просто вор здешний, нижегородский; у него неподалеку, на Печорке, любовница жила. Да и
с дьяконом случилась история по ошибке: за купца приняли дьякона.
Дело было зимой, ночь, вьюга, все люди — в шубах, разбери-ка второпях-то, кто купец, кто дьякон?
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в
день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме
эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний
день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё
это значило, друзья: //
С приятелем стреляюсь я.
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё
это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке,
с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.