Неточные совпадения
—
Ну,
это сочтем за пустяки. А если ты у меня украдешь ботинки али деньги, я тебя устрою в тюрьму до твоих совершенных лет…
— Прогонят тебя за
эти штуки!
Ну, что тут смешного?
— Здесь все боятся вначале. А бояться нечего. Особливо со мной — я никого в обиду не дам… Курить желаешь?
Ну, не кури.
Это тебе рано, погоди года два… А отец-мать где? Нету отца-матери!
Ну, и не надо — без них проживем, только не трусь! Понял?
— Ты думаешь — легко мне? Родила детей, нянчила, на ноги ставила — для чего? Вот — живу кухаркой у них, сладко
это мне? Привел сын чужую бабу и променял на нее свою кровь — хорошо
это?
Ну?
— Эх, Олеша, я все вижу, — отвечает она, глядя на меня с доброй усмешкой на чудесном лице, и мне становится совестно:
ну, разумеется, она все видит, все знает, знает и то, что живет в моей душе
этой минутою.
— Ну-ну, по всем церквам!
Это, брат, нехорошо, грех, — понимаешь?
—
Ну,
это для попов, для поповых сынов…
—
Это — какая книга? Я глупости все уж читал! Что в ней написано — правда?
Ну, говори!
— На-ка, вот тебе!
Это хорошее рукоделье,
это мне крестница вышила…
Ну, прощай! Читай книги —
это самое лучшее!
—
Ну, валяй! Сначала — как надо: любезнейшая моя сестрица, здравствуйте на много лет — как надо! Теперь пиши: рубль я получил, только
этого не надо и благодарю. Мне ничего не надо, мы живем хорошо, — мы живем вовсе не хорошо, а как собаки,
ну, ты про то не пиши, а пиши — хорошо! Она — маленькая, ей четырнадцать лет всего — зачем ей знать? Теперь пиши сам, как тебя учили…
— Тебя никто не научил сказать мне
это, нет?
Ну, хорошо, я вижу, верю — ты сам придумал…
—
Ну, вот, — сказала она, — вот он пришел,
это чудовище!
— Да-а, вот как? — сказала она, вставая. —
Это — недурно,
это, пожалуй верно…
Ну, что ж? Я стану давать тебе книги, но сейчас у меня нет… А впрочем, возьми вот
это…
Ну,
этого она могла бы и не говорить; если б она чистила медь, мыла полы и стирала пеленки, и у нее руки были бы не лучше моих, я думаю.
Ну, конешно, черные они, и румыне тоже черные,
это одна вера.
Болгаре — тоже черные,
ну,
эти веруют по-нашему.
—
Это тебе наврали, браток, Афинов нету, а есть — Афон, только что не город, а гора, и на ней — монастырь. Боле ничего. Называется: святая гора Афон, такие картинки есть, старик торговал ими. Есть город Белгород, стоит на Дунай-реке, вроде Ярославля алибо Нижнего. Города у них неказисты, а вот деревни — другое дело! Бабы тоже,
ну, бабы просто до смерти утешны! Из-за одной я чуть не остался там, — как бишь ее звали?
—
Ну, тоже и ее дело надо понять, —
это дело — скудное, дело зимнее… И собака любит, когда ее гладят, того боле — человек! Баба живет лаской, как гриб сыростью. Ей поди самой стыдно, а — что делать? Тело просит холи и — ничего боле…
— Ну-ка, еще раз прочитай
это! Пореже, не торопись…
—
Ну, погоди, я тебе
это припомню!
— А,
это ты… ты богомаз теперь, да, да…
Ну, иди, иди!
Ну,
это уж окончательно победило меня!
—
Ну, подумай, — укоризненно говорил он, — как ты будешь жить с мужиками разными после нас? Плотники, маляры… Эх ты!
Это называется — из дьяконов в пономари…
— Начал я пиво пить, сигары курю, живу под немца. Немцы, брат, народ деловой, т-такие звери-курицы! Пиво — приятное занятие, а к сигарам — не привык еще! Накуришься, жена ворчит: «Чем
это от тебя пахнет, как от шорника?» Да, брат, живем, ухитряемся… Ну-ка, правь сам…
— А жене
этого не скажешь, ни-ни!
Ну, что тут такого? А не расскажешь! Вот история…
— Экую бабочку ядреную привел мне господь; этакая радость низошла до меня;
ну, и что же
это за цветок в сметане, да и как же мне судьбу благодарить за этакий подарок? Да я от такой красоты жив сгорю!
—
Это верно — не успеют, — согласился он и, помолчав, осторожно сказал: — Я, конешно, вижу, да совестно подгонять их — ведь всё свои, из одной деревни со мной. Опять же и то возьми: наказано богом — в поту лица ешь хлеб, так что — для всех наказано, для тебя, для меня. А мы с тобой мене их трудимся,
ну — неловко будто подгонять-то их…
— Читаем, Максимыч?
Ну, дело, дело!
Это ладно придумано.
—
Ну,
это — напрасно, человека убивать никогда не правильно. Я знаю, ты Григорья не любишь, только
эти мысли ты брось. Мы все — люди небогатые, сегодня — я хозяин, завтра — опять работник…
— Кабы сразу тыщами ворочать —
ну, еще туда-сюда… А из-за грошей с народом возиться —
это из пустого в порожнее. Нет, я вот погляжу-погляжу да в монастырь уйду, в Оранки. Я — красивый, могутно́й, авось какой-нибудь купчихе понравлюсь, вдове! Бывает этак-то, — один сергацкой парень в два года счастья достиг да еще на девице женился, здешней, городской; носили икону по домам, а она его и высмотрела…
—
Ну, вот!
Это дело, а не шутки…
—
Ну да! А ты — что думал? Он больше всех говорит, болтун. Он, брат, хитрая штука… Нет, Пешко́в, слова не доходят. Правда? А на кой черт она?
Это все равно как снег осенью — упал на грязь и растаял. Грязи стало больше. Ты — лучше молчи…
Ну, что же тут делать! Мы катались по двору, как два пса; а потом, сидя в бурьяне съезда, обезумев от невыразимой тоски, я кусал губы, чтобы не реветь, не орать. Вот вспоминаешь об
этом и, содрогаясь в мучительном отвращении, удивляешься — как я не сошел с ума, не убил никого?
— Они, конешно, рады, скучно в тюрьме-то.
Ну, вот, кончим проверку, сейчас — ко мне; водка, закуска; когда — от меня, когда — от них, и — закачалась, заиграла матушка-Русь! Я люблю песни, пляску, а между ними — отличные певцы и плясуны, до удивления! Иной — в кандалах;
ну, а в них не спляшешь, так я разрешал снимать кандалы,
это правда. Они, положим, сами умеют снять, без кузнеца, ловкий народ, до удивления! А что я их в город на грабеж выпускал — ерунда,
это даже не доказано осталось…
Ну ее к черту, всю
эту канитель.
—
Ну… Кто
это знает? Не видал я таких, чтобы знали! Так, живут люди, кто к чему привык…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «
Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду
эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Становилося как-то льготно, и думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «
Ну, что тут хорошего, — думал Платонов, — в
этой заунывной песне? от ней еще большая тоска находит на душу».
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все
это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все
это навело на него порядочный испуг. «
Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
—
Ну, вот тебе постель готова, — сказала хозяйка. — Прощай, батюшка, желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без
этого никак не засыпал.