Неточные совпадения
— Тут одна еврейка живет, так у ней — девять
человек, мал мала меньше. Спрашиваю я ее: «Как же ты живешь, Мосевна?» А она
говорит: «Живу
с богом со своим —
с кем иначе жить?»
Маленький, медный казак казался мне не
человеком, а чем-то более значительным — сказочным существом, лучше и выше всех
людей. Я не мог
говорить с ним. Когда он спрашивал меня о чем-нибудь, я счастливо улыбался и молчал смущенно. Я готов был ходить за ним молча и покорно, как собака, только бы чаще видеть его, слышать, как он поет.
Ужиная, они все четверо пилили меня своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки мои, угрожая мне погибелью, но я уже знал, что все это они
говорят не со зла и не из добрых чувств, а только от скуки. И было странно видеть, какие они пустые и смешные по сравнению
с людьми из книги.
Беранже возбудил у меня неукротимое веселье, желание озорничать,
говорить всем
людям дерзкие, острые слова, и я, в краткий срок, очень преуспел в этом. Его стихи я тоже заучил на память и
с великим увлечением читал денщикам, забегая в кухни к ним на несколько минут.
Боялись ее, может быть, потому, что она была вдовою очень знатного
человека, — грамоты на стенах комнаты ее были жалованы дедам ее мужа старыми русскими царями: Годуновым, Алексеем и Петром Великим, — это сказал мне солдат Тюфяев,
человек грамотный, всегда читавший Евангелие. Может быть,
люди боялись, как бы она не избила своим хлыстом
с лиловым камнем в ручке, —
говорили, что она уже избила им какого-то важного чиновника.
Я был здоров, силен, хорошо знал тайны отношений мужчины к женщине, но
люди говорили при мне об этих тайнах
с таким бессердечным злорадством,
с такой жестокостью, так грязно, что эту женщину я не мог представить себе в объятиях мужчины, мне трудно было думать, что кто-то имеет право прикасаться к ней дерзко и бесстыдно, рукою хозяина ее тела. Я был уверен, что любовь кухонь и чуланов неведома Королеве Марго, она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь.
— Умеет жить
человек — на него злятся, ему завидуют; не умеет — его презирают, — задумчиво
говорила она, обняв меня, привлекая к себе и
с улыбкой глядя в глаза мои. — Ты меня любишь?
Этот
человек сразу и крепко привязал меня к себе; я смотрел на него
с неизбывным удивлением, слушал, разинув рот. В нем было, как я думал, какое-то свое, крепкое знание жизни. Он всем
говорил «ты», смотрел на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса — как бы выравнивал в один ряд
с самим собою,
с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
— Хороший
человек был Хенрик-король —
с ним хоть ершей ловить, хоть что хошь, —
говорил он.
— А кто может знать, какие у соседа мысли? — строго округляя глаза,
говорит старик веским баском. — Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может,
человек, придя домой-то, падет на колени да и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь и живет он там только
с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя…
Он казался мне бессмертным, — трудно было представить, что он может постареть, измениться. Ему нравилось рассказывать истории о купцах, о разбойниках, о фальшивомонетчиках, которые становились знаменитыми
людьми; я уже много слышал таких историй от деда, и дед рассказывал лучше начетчика. Но смысл рассказов был одинаков: богатство всегда добывалось грехом против
людей и бога. Петр Васильев
людей не жалел, а о боге
говорил с теплым чувством, вздыхая и пряча глаза.
Это — тоже необыкновенно: до встречи
с ним я видел только
людей, которые всё знали, обо всем
говорили.
Я скоро понял, что все эти
люди видели и знают меньше меня; почти каждый из них
с детства был посажен в тесную клетку мастерства и
с той поры сидит в ней. Из всей мастерской только Жихарев был в Москве, о которой он
говорил внушительно и хмуро...
— Живем, как слепые щенята, что к чему — не знаем, ни богу, ни демону не надобны! Какие мы рабы господа? Иов — раб, а господь сам
говорил с ним!
С Моисеем тоже! Моисею он даже имя дал: Мой сей, значит — богов
человек. А мы чьи?..
Я всегда слушал эти разговоры
с жадностью, они меня волновали, мне нравилось, что почти все
люди говорят одинаково: жизнь — плоха, надо жить лучше!
Говорил он о рабах божьих и о
людях его, но разница между
людьми и рабами осталась непонятной мне, да и ему, должно быть, неясна была. Он
говорил скучно, мастерская посмеивалась над ним, я стоял
с иконою в руках, очень тронутый и смущенный, не зная, что мне делать. Наконец Капендюхин досадливо крикнул оратору...
— Скушно, Пешко́в! Скушно. Образованных
людей — нет,
поговорить — не
с кем. Захочется похвастать — а перед кем? Нет
людей. Всё плотники, каменщики, мужики, жулье…
Осип держится сам по себе, но нельзя понять —
с чем он согласен, против чего будет спорить. Иногда кажется, что он равнодушно согласен со всеми
людьми, со всеми их мыслями; но чаще видишь, что все надоели ему, он смотрит на
людей как на полоумных и
говорит Петру, Григорию, Ефимушке...
Крепкий, белый парень, кудрявый,
с ястребиным носом и серыми, умными глазами на круглом лице, Фома был не похож на мужика, — если бы его хорошо одеть, он сошел бы за купеческого сына из хорошей семьи. Это был
человек сумрачный,
говорил мало, деловито. Грамотный, он вел счета подрядчика, составлял сметы, умел заставить товарищей работать успешно, но сам работал неохотно.
Особенно меня поразила история каменщика Ардальона — старшего и лучшего работника в артели Петра. Этот сорокалетний мужик, чернобородый и веселый, тоже невольно возбуждал вопрос: почему не он — хозяин, а — Петр? Водку он пил редко и почти никогда не напивался допьяна; работу свою знал прекрасно, работал
с любовью, кирпичи летали в руках у него, точно красные голуби. Рядом
с ним больной и постный Петр казался совершенно лишним
человеком в артели; он
говорил о работе...
Мне хотелось
поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на все отуманенными, тоскливыми глазами. От кого-то я узнал, что этот на всю жизнь пьяный
человек учился в казанской академии, мог быть архиереем, — я не поверил этому. Но однажды, рассказывая ему о себе, я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал...
— Вообще, брат,
люди — сволочь! Вот ты там
с мужиками
говоришь, то да се… я понимаю, очень много неправильного, подлого — верно, брат… Воры всё! А ты думаешь, твоя речь доходит? Ни перчинки! Да. Они — Петр, Осип — жулье! Они мне всё
говорят — и как ты про меня выражаешься, и всё… Что, брат?
— Если правду
говорить, так один действительно уходил по ночам, только это не кандальник, а просто вор здешний, нижегородский; у него неподалеку, на Печорке, любовница жила. Да и
с дьяконом случилась история по ошибке: за купца приняли дьякона. Дело было зимой, ночь, вьюга, все
люди — в шубах, разбери-ка второпях-то, кто купец, кто дьякон?
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Как же так вдруг решился?.. — начал было
говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать
с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным.
С приятелем
поговорил, потому что
с хорошим
человеком можно
поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска не обидное дело;
с хорошим
человеком можно закусить.
В самом деле, что ни
говори, не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести
с лишком
человек!
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных
людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не
поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.