Он избегал смотреть в глаза даже незнакомым, встречавшимся с ним людям, он
говорил с людьми в течение этих трех недель только по необходимости. Ему казалось, что каждый, глядевший на него, узнает в нем преступника, что каждый брезгливо сторонится от него, что на его лице лежит именно та печать «древнего Каина», которая по воле карающего Бога мешала первому встречному убить «братоубийцу».
Неточные совпадения
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу.
С Талечкой
говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего —
человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Насколько было правды в его словах — неизвестно.
Люди антиаракчеевской партии безусловно верили ему и даже варьировали его рассказ далеко не в пользу всесильного, а потому ненавистного им графа. Другие же
говорили иное, и, по их словам, граф в Зарудине только преследовал нарушения принципа бескорыстного и честного служения Царю и Отечеству, а личное столкновение
с Павлом Кирилловичем не играло в отставке последнего никакой существенной роли.
— Что мне Аракчеев, ведь не жениться он собирается на девочке, которая ему в дочери годится, а если он знаком
с их семейством, то в этом я беды не вижу, я его считаю далеко не дурным
человеком и полезным государственным деятелем, чтобы о нем там ни
говорили…
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая,
с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но
с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак был
человек неспособный, и сами немцы
говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
После несчастной битвы под Аустерлицом, австрийский император Франц, как мы уже
говорили, вступил
с Наполеоном в переговоры о мире, перемирие было подписано 26 ноября 1805 года, а на другой день император Александр Павлович уехал в Петербург. Воображение его было чересчур потрясено ужасными сценами войны; как
человек он радовался ее окончанию, но как монарх сказал перед отъездом следующую фразу, достойную великого венценосца...
— Не служба, а жизнь. Кто не знает графа, этого жестокого и жесткого
человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, —
с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все то, что он несколько дней тому назад
говорил своей матери.
— Кажется, воспитание было дано отличное, — продолжал, между тем, граф, как бы
говоря сам
с собою, — и все было сделано, чтобы образовать
человека, как следует быть дворянину, но ничто не пошло в прок. Вам и не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
Услышав этот крик, рядские сбежались и, не
говоря ни слова, начали немилосердно бить проезжего, и, наконец, всей ватагой,
человек до сорока, привели прямо к губернатору, для поступления
с ним как со злодеем-отравителем.
— Что же ты молчишь, как рыба, или не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь,
говорит же французская пословица, что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась
с выходцем
с того света… Я, вот, так рад, что встретился
с тобой, кузинушка, давно я тебя уже выследил, да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так же, как и тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно
поговорить по душе
с близким
человеком, которого нечего бояться…
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Как же так вдруг решился?.. — начал было
говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать
с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным.
С приятелем
поговорил, потому что
с хорошим
человеком можно
поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска не обидное дело;
с хорошим
человеком можно закусить.
В самом деле, что ни
говори, не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести
с лишком
человек!
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных
людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не
поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.