Неточные совпадения
Я
с недоумением глядел вокруг
себя и на свои сложенные в кучу вещи.
Плавание становилось однообразно и, признаюсь, скучновато: все серое небо, да желтое море, дождь со снегом или снег
с дождем — хоть кому надоест. У меня уж заболели зубы и висок. Ревматизм напомнил о
себе живее, нежели когда-нибудь. Я слег и несколько дней пролежал, закутанный в теплые одеяла,
с подвязанною щекой.
Это от непривычки: если б пароходы существовали несколько тысяч лет, а парусные суда недавно, глаз людской, конечно, находил бы больше поэзии в этом быстром, видимом стремлении судна, на котором не мечется из угла в угол измученная толпа людей, стараясь угодить ветру, а стоит в бездействии, скрестив руки на груди, человек,
с покойным сознанием, что под ногами его сжата сила, равная силе моря, заставляющая служить
себе и бурю, и штиль.
Потом, вникая в устройство судна, в историю всех этих рассказов о кораблекрушениях, видишь, что корабль погибает не легко и не скоро, что он до последней доски борется
с морем и носит в
себе пропасть средств к защите и самохранению, между которыми есть много предвиденных и непредвиденных, что, лишась почти всех своих членов и частей, он еще тысячи миль носится по волнам, в виде остова, и долго хранит жизнь человека.
Многие обрадовались бы видеть такой необыкновенный случай: праздничную сторону народа и столицы, но я ждал не того; я видел это у
себя; мне улыбался завтрашний, будничный день. Мне хотелось путешествовать не официально, не приехать и «осматривать», а жить и смотреть на все, не насилуя наблюдательности; не задавая
себе утомительных уроков осматривать ежедневно,
с гидом в руках, по стольку-то улиц, музеев, зданий, церквей. От такого путешествия остается в голове хаос улиц, памятников, да и то ненадолго.
Скучно покажется «универсально» образованному человеку разговаривать
с ним в гостиной; но, имея завод, пожелаешь выписать к
себе его самого или его произведение.
Этого я не видал: я не проникал в семейства и знаю только понаслышке и по весьма немногим признакам, между прочим по тому, что англичанин, когда хочет познакомиться
с вами покороче, оказать особенное внимание, зовет вас к
себе, в свое святилище, обедать: больше уж он сделать не в состоянии.
Вот тут я вспомнил все проведенные
с вами двадцать четвертые декабря; живо
себе воображал, что у вас в зале и светло, и тепло и что я бы теперь сидел там
с тем,
с другим,
с той, другой…
Другой,
с которым я чаще всего беседую, очень милый товарищ, тоже всегда ровный, никогда не выходящий из
себя человек; но его не так легко удовлетворить, как первого.
Светский человек умеет поставить
себя в такое отношение
с вами, как будто забывает о
себе и делает все для вас, всем жертвует вам, не делая в самом деле и не жертвуя ничего, напротив, еще курит ваши же сигары, как барон мои.
Он просыпается по будильнику. Умывшись посредством машинки и надев вымытое паром белье, он садится к столу, кладет ноги в назначенный для того ящик, обитый мехом, и готовит
себе,
с помощью пара же, в три секунды бифштекс или котлету и запивает чаем, потом принимается за газету. Это тоже удобство — одолеть лист «Times» или «Herald»: иначе он будет глух и нем целый день.
Что там наверху?» — «Господи! как тепло, хорошо ходить-то по палубе: мы все сапоги сняли», — отвечал он
с своим равнодушием, не спрашивая ни
себя, ни меня и никого другого об этом внезапном тепле в январе, не делая никаких сближений, не задавая
себе задач…
Пусть
себе несут, коли есть охота!» Я ожидал, что они не поднимут меня, но они, как ребенка, вскинули меня
с паланкином вверх и помчали по улицам.
Действительно, нет лучше плода: мягкий, нежный вкус, напоминающий сливочное мороженое и всю свежесть фрукта
с тонким ароматом. Плод этот, когда поспеет, надо есть ложечкой. Если не ошибаюсь, по-испански он называется нона. Обед тянулся довольно долго, по-английски, и кончился тоже по-английски: хозяин сказал спич, в котором изъявил удовольствие, что второй раз уже угощает далеких и редких гостей, желал счастливого возвращения и звал вторично к
себе.
Переход от качки и холода к покою и теплу был так ощутителен, что я
с радости не читал и не писал, позволял
себе только мечтать — о чем? о Петербурге, о Москве, о вас? Нет, сознаюсь, мечты опережали корабль. Индия, Манила, Сандвичевы острова — все это вертелось у меня в голове, как у пьяного неясные лица его собеседников.
От одной прогулки все измучились, изнурились; никто не был похож на
себя: в поту, в пыли,
с раскрасневшимися и загорелыми лицами; но все как нельзя более довольные: всякий видел что-нибудь замечательное.
Дурачество весело, когда человек наивно дурачится, увлекаясь и увлекая других; а когда он шутит над
собой и над другими по обычаю,
с умыслом, тогда становится за него совестно и неловко.
Встанешь утром, никуда не спеша,
с полным равновесием в силах души,
с отличным здоровьем,
с свежей головой и аппетитом, выльешь на
себя несколько ведер воды прямо из океана и гуляешь, пьешь чай, потом сядешь за работу.
И так однажды
с марса закричал матрос: «Большая рыба идет!» К купальщикам тихо подкрадывалась акула; их всех выгнали из воды, а акуле сначала бросили бараньи внутренности, которые она мгновенно проглотила, а потом кольнули ее острогой, и она ушла под киль, оставив следом по
себе кровавое пятно.
Пусть живописцы найдут у
себя краски, пусть хоть назовут эти цвета, которыми угасающее солнце окрашивает небеса! Посмотрите: фиолетовая пелена покрыла небо и смешалась
с пурпуром; прошло еще мгновение, и сквозь нее проступает темно-зеленый, яшмовый оттенок: он в свою очередь овладел небом.
Хотя наш плавучий мир довольно велик, средств незаметно проводить время было у нас много, но все плавать да плавать! Сорок дней
с лишком не видали мы берега. Самые бывалые и терпеливые из нас
с гримасой смотрели на море, думая про
себя: скоро ли что-нибудь другое? Друг на друга почти не глядели, перестали заниматься, читать. Всякий знал, что подадут к обеду, в котором часу тот или другой ляжет спать, даже нехотя заметишь, у кого сапог разорвался или панталоны выпачкались в смоле.
Я никак не ожидал, чтоб Фаддеев способен был на какую-нибудь любезность, но, воротясь на фрегат, я нашел у
себя в каюте великолепный цветок: горный тюльпан, величиной
с чайную чашку,
с розовыми листьями и темным, коричневым мхом внутри, на длинном стебле. «Где ты взял?» — спросил я. «В Африке, на горе достал», — отвечал он.
Они обе посмотрели на меня
с полминуты, потом скрылись в коридор; но Каролина успела обернуться и еще раз подарить меня улыбкой, а я пошел в свой 8-й номер, держа поодаль от
себя свечу; там отдавало немного пустотой и сыростью.
Вот вы видите, как теперь жарко; представьте, что в Индии такая зима; про лето нечего и говорить; а наши, в этот жар,
с раннего утра отправятся на охоту: чем, вы думаете, они подкрепят
себя перед отъездом?
Между играющими обращал на
себя особенное внимание пожилой, невысокого роста человек,
с проседью, одетый в красную куртку, в синие панталоны, без галстуха.
А этот молодой человек, — продолжал доктор, указывая на другого джентльмена, недурного
собой,
с усиками, — замечателен тем, что он очень богат, а между тем служит в военной службе, просто из страсти к приключениям».
В других местах, куда являлись белые
с трудом и волею, подвиг вел за
собой почти немедленное вознаграждение: едва успевали они миролюбиво или силой оружия завязывать сношения
с жителями, как начиналась торговля, размен произведений, и победители, в самом начале завоевания, могли удовлетворить по крайней мере своей страсти к приобретению.
Это возбуждало зависть в мелких племенах, которые соединялись между
собою и действовали совокупными силами против англичан и вместе против союзного
с ними племени Гаики.
Кафры, или амакоза, со времени беспокойств 1819 года, вели
себя довольно смирно. Хотя и тут не обходилось без набегов и грабежей, которые вели за
собой небольшие военные экспедиции в Кафрарию; но эти грабежи и военные стычки
с грабителями имели такой частный характер, что вообще можно назвать весь период, от 1819 до 1830 года, если не мирным, то спокойным.
Такая фура очень живописна: представьте
себе длинную телегу сажени в три,
с круглым сводом из парусины, набитую до того этим магометанским народом, что некоторые мужчины и дети, не помещаясь под холстиной, едва втиснуты туда, в кучу публики, и торчат, как сверхкомплектные поленья в возах
с дровами.
Ученые
с улыбкой посматривали на нас и друг на друга, наконец объяснили нам, что они не видали ни одной птицы и что, конечно, мы так
себе думаем, что если уж заехали в Африку, так надо и птиц видеть.
Мы вышли и нарвали
себе несколько веток,
с листьями и плодами, величиной
с крупную горошину, от которых вдруг в экипаж разлился запах, напоминающий зубную боль и подушечки.
Мы изредка менялись между
собою словом и
с робостью перебегали глазами от утеса к утесу, от пропасти к пропасти.
Там молодой, черный как деготь, негр, лет двадцати и красавец
собой, то есть
с крутыми щеками, выпуклым лбом и висками, толстогубый,
с добрым выражением в глазах, прекрасно сложенный, накрывал на стол.
Здесь Бен показал
себя и живым собеседником: он пел своим фальцетто шотландские и английские песни на весь Устер, так что я видел сквозь жалюзи множество глаз, смотревших
с улицы на наш пир.
Мы завтракали впятером: доктор
с женой, еще какие-то двое молодых людей, из которых одного звали капитаном, да еще англичанин, большой ростом, большой крикун, большой говорун, держит
себя очень прямо, никогда не смотрит под ноги, в комнате всегда сидит в шляпе.
Я вспомнил, что некоторые из моих товарищей, видевшие уже Сейоло, говорили, что жена у него нехороша
собой,
с злым лицом и т. п., и удивлялся, как взгляды могут быть так различны в определении даже наружности женщины! «Видели Сейоло?» —
с улыбкой спросил нас Вандик.
Я на родине ядовитых перцев, пряных кореньев, слонов, тигров, змей, в стране бритых и бородатых людей, из которых одни не ведают шапок, другие носят кучу ткани на голове: одни вечно гомозятся за работой, c молотом,
с ломом,
с иглой,
с резцом; другие едва дают
себе труд съесть горсть рису и переменить место в целый день; третьи, объявив вражду всякому порядку и труду, на легких проа отважно рыщут по морям и насильственно собирают дань
с промышленных мореходцев.
Впрочем, простой народ, работающий на воздухе, носит плетенные из легкого тростника шляпы, конической формы,
с преширокими полями. На Яве я видел малайцев, которые покрывают
себе голову просто спинною костью черепахи.
Или сейчас же рядом совсем противное: лавка
с фруктами и зеленью так и тянет к
себе: ананасы, мангустаны, арбузы, мангу, огурцы, бананы и т. п. навалены грудами.
Не было возможности дойти до вершины холма, где стоял губернаторский дом: жарко, пот струился по лицам. Мы полюбовались
с полугоры рейдом, городом, которого европейская правильная часть лежала около холма, потом велели скорее вести
себя в отель, под спасительную сень, добрались до балкона и заказали завтрак, но прежде выпили множество содовой воды и едва пришли в
себя. Несмотря на зонтик, солнце жжет без милосердия ноги, спину, грудь — все, куда только падает его луч.
Мы посидели до вечера в отеле, беседуя
с седым американским шкипером, который подсел к нам и разговорился о
себе. Он смолоду странствует по морям.
Как ни приятно любоваться на страстную улыбку красавицы
с влажными глазами,
с полуоткрытым, жарко дышащим ртом,
с волнующейся грудью; но видеть перед
собой только это лицо, и никогда не видеть на нем ни заботы, ни мысли, ни стыдливого румянца, ни печали — устанешь и любоваться.
Китайцы и индийцы, кажется, сообща приложили каждый свой вкус к постройке и украшениям здания: оттого никак нельзя, глядя на эту груду камней, мишурного золота, полинялых тканей,
с примесью живых цветов, составить
себе идею о стиле здания и украшений.
Мы прошли около всех этих торговых зданий, пакгаузов, вошли немного на холм, к кустам, под тень пальм. «Ах, если б напиться!» — говорили мы — но чего? Тут берег пустой и только что разработывается. К счастью, наши матросы накупили
себе ананасов и поделились
с нами, вырезывая так искусно средину спиралью, что любому китайцу впору.
Но при нас он выказывал
себя с самой смешной стороны.
Мы дошли до китайского квартала, который начинается тотчас после европейского. Он состоит из огромного ряда лавок
с жильем вверху, как и в Сингапуре. Лавки небольшие,
с материями, посудой, чаем, фруктами. Тут же помещаются ремесленники, портные, сапожники, кузнецы и прочие. У дверей сверху до полу висят вывески: узенькие, в четверть аршина, лоскутки бумаги
с китайскими буквами. Продавцы, все решительно голые, сидят на прилавках, сложа ноги под
себя.
Боже сохрани, застанет непогода!» Представьте
себе этот вой ветра, только в десять, в двадцать раз сильнее, и не в поле, а в море, — и вы получите слабое понятие о том, что мы испытывали в ночи
с 8-го на 9-е и все 9-е число июля, выходя из Китайского моря в Тихий океан.
У всякого в голове, конечно, шевелились эти мысли, но никто не говорил об этом и некогда было: надо было действовать — и действовали. Какую энергию, сметливость и присутствие духа обнаружили тут многие! Савичу точно праздник: выпачканный, оборванный,
с сияющими глазами, он летал всюду, где ветер оставлял по
себе какой-нибудь разрушительный след.
Как им ни противно быть в родстве
с китайцами, как ни противоречат этому родству некоторые резкие отличия одних от других, но всякий раз, как поглядишь на оклад и черты их лиц, скажешь, что японцы и китайцы близкая родня между
собою.