Неточные совпадения
Как уживетесь
с новыми людьми?» — сыпались
вопросы, и на меня смотрели
с болезненным любопытством, как на жертву, обреченную пытке.
И люди тоже, даже незнакомые, в другое время недоступные, хуже судьбы, как будто сговорились уладить дело. Я был жертвой внутренней борьбы, волнений, почти изнемогал. «Куда это? Что я затеял?» И на лицах других мне страшно было читать эти
вопросы. Участие пугало меня. Я
с тоской смотрел, как пустела моя квартира, как из нее понесли мебель, письменный стол, покойное кресло, диван. Покинуть все это, променять на что?
Если обстановить этими выдумками, машинками, пружинками и таблицами жизнь человека, то можно в pendant к
вопросу о том, «достовернее ли стала история
с тех пор, как размножились ее источники» — поставить
вопрос, «удобнее ли стало жить на свете
с тех пор, как размножились удобства?» Новейший англичанин не должен просыпаться сам; еще хуже, если его будит слуга: это варварство, отсталость, и притом слуги дороги в Лондоне.
Улеглись ли партии? сумел ли он поддержать порядок, который восстановил? тихо ли там? — вот
вопросы, которые шевелились в голове при воспоминании о Франции. «В Париж бы! — говорил я со вздохом, — пожить бы там, в этом омуте новостей, искусств, мод, политики, ума и глупостей, безобразия и красоты, глубокомыслия и пошлостей, — пожить бы эпикурейцем, насмешливым наблюдателем всех этих проказ!» «А вот Испания
с своей цветущей Андалузией, — уныло думал я, глядя в ту сторону, где дед указал быть испанскому берегу.
В этой, по-видимому, сонной и будничной жизни выдалось, однако ж, одно необыкновенное, торжественное утро. 1-го марта, в воскресенье, после обедни и обычного смотра команде, после
вопросов: всем ли она довольна, нет ли у кого претензии, все, офицеры и матросы, собрались на палубе. Все обнажили головы: адмирал вышел
с книгой и вслух прочел морской устав Петра Великого.
Если обратишься
с этим
вопросом к курсу географии, получишь в ответ, что пространство, занимаемое колониею, граничит к северу рекою Кейскамма, а в газетах, помнится, читал, что граница
с тех пор во второй или третий раз меняет место и обещают, что она не раз отодвинется дальше.
В эту минуту обработываются главные
вопросы, обусловливающие ее существование, именно о том, что ожидает колонию, то есть останется ли она только колониею европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, как законные дети одного отца, наравне
с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилизации?
Решением этого
вопроса решится и предыдущий, то есть о том, будут ли вознаграждены усилия европейца, удастся ли,
с помощью уже недиких братьев, извлечь из скупой почвы, посредством искусства, все, что может только она дать человеку за труд? усовершенствует ли он всеми средствами, какими обладает цивилизация, продукты и промыслы? возведет ли последние в степень систематического занятия туземцев? откроет ли или привьет новые отрасли, до сих пор чуждые стране?
Недавно только отведена для усмиренных кафров целая область, под именем Британской Кафрарии, о чем сказано будет ниже, и предоставлено им право селиться и жить там, но под влиянием, то есть под надзором, английского колониального правительства. Область эта окружена со всех сторон британскими владениями: как и долго ли уживутся беспокойные племена под ферулой европейской цивилизации и оружия, сблизятся ли
с своими победителями и просветителями — эти
вопросы могут быть разрешены только временем.
Не решив этого
вопроса, я засыпал, но беготня и писк разбудили меня опять; открою глаза и вижу, что к окну приблизится
с улицы какая-то тень, взглянет и медленно отодвинется, и вдруг опять сон осилит меня, опять разбудят мыши, опять явится и исчезнет тень в окне…
Молодая служанка Алиса, как все английские служанки, бросалась из угла в угол,
с легкостью птицы летала по лестницам, там отдавала приказание слугам, тут отвечала на
вопрос, мимоходом кому-нибудь улыбалась или отмахивалась от чересчур настойчивых любезностей какого-нибудь кругосветного путешественника.
«Good bye!» — прощались мы печально на крыльце
с старухой Вельч,
с Каролиной. Ричард, Алиса, корявый слуга и малаец-повар — все вышли проводить и взять обычную дань
с путешественников — по нескольку шиллингов. Дорогой встретили доктора, верхом,
с женой, и на
вопрос его, совсем ли мы уезжаем: «Нет», — обманул я его, чтоб не выговаривать еще раз «good bye», которое звучит не веселей нашего «прощай».
Вопрос этот важнее, нежели как кажется
с первого раза.
В этом ироническом
вопросе проглядывала детская недоверчивость к нашему приходу и подозрительность насчет каких-нибудь враждебных замыслов
с нашей стороны.
Но я, вспомнив, какими
вопросами осыпали японцы
с утра до вечера нашего знаменитого пленника, Головнина, нашел еще, что эти
вопросы не так глупы.
А кто сюда попадет, тот неминуемо коснется и
вопроса о сходстве японцев
с китайцами.
Зато избавляю себя и вас от дальнейших воззрений и догадок: рассмотрите эти
вопросы на досуге, в кабинете,
с помощью ученых источников. Буду просто рассказывать, что вижу и слышу.
Уступка их настояниям в пустяках могла дать им повод требовать уступок и в серьезных
вопросах и, пожалуй, повести к некоторой заносчивости в сношениях
с нами.
В бумаге заключалось согласие горочью принять письмо. Только было, на
вопрос адмирала, я разинул рот отвечать, как губернатор взял другую бумагу, таким же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь, взял и передал ее,
с теми же церемониями, Кичибе. В этой второй бумаге сказано было, что «письмо будет принято, но что скорого ответа на него быть не может».
21-го приехали Ойе-Саброски
с Кичибе и Эйноске. Последний решительно отказался от книг, которые предлагали ему и адмирал, и я: боится. Гокейнсы сказали, что желали бы говорить
с полномочным. Их повели в каюту. Они объявили, что наконец получен ответ из Едо! Grande nouvelle! Мы обрадовались. «Что такое? как? в чем дело?» — посыпались
вопросы. Мы
с нетерпением ожидали, что позовут нас в Едо или скажут то, другое…
Бог знает, когда бы кончился этот разговор, если б баниосам не подали наливки и не повторили
вопрос: тут ли полномочные? Они объявили, что полномочных нет и что они будут не чрез три дня, как ошибкой сказали нам утром, а чрез пять, и притом эти пять дней надо считать
с 8-го или 9-го декабря… Им не дали договорить. «Если в субботу, — сказано им (а это было в среду), — они не приедут, то мы уйдем». Они стали торговаться, упрашивать подождать только до их приезда, «а там делайте, как хотите», — прибавили они.
Адмирал согласился прислать два
вопроса на другой день, на бумаге, но
с тем, чтоб они к вечеру же ответили на них. «Как же мы можем обещать это, — возразили они, — когда не знаем, в чем состоят
вопросы?» Им сказано, что мы знаем
вопросы и знаем, что можно отвечать. Они обещали сделать, что можно, и мы расстались большими друзьями.
В этом
вопросе крылся, кажется, другой: не придут ли англичане? Японцы уже выразили однажды предположение, что вслед за нами, вероятно, придут и другие нации
с предложениями о торговле.
В Новый год, вечером, когда у нас все уже легли, приехали два чиновника от полномочных,
с двумя второстепенными переводчиками, Сьозой и Льодой, и привезли ответ на два
вопроса. К. Н. Посьет спал; я ходил по палубе и встретил их. В бумаге сказано было, что полномочные теперь не могут отвечать на предложенные им
вопросы, потому что у них есть ответ верховного совета на письмо из России и что, по прочтении его, адмиралу, может быть, ответы на эти
вопросы и не понадобятся. Нечего делать, надо было подождать.
Однажды на
вопрос, кажется, о том, отчего они так медлят торговать
с иностранцами, Кавадзи отвечал: «Торговля у нас дело новое, несозрелое; надо подумать, как, где, чем торговать. Девицу отдают замуж, — прибавил он, — когда она вырастет: торговля у нас не выросла еще…»
После довольно продолжительной конференции наконец сочинили пять слов, которые долженствовали заключать в себе
вопрос: «Где здесь французская отель?»
С этим обратились мы к солдату, праздно стоявшему в тени какого-то желтого здания, похожего на казармы.
Я обратился
с этим
вопросом к своему соседу
с левой стороны, к китайцу.
Корейцы увидели образ Спасителя в каюте; и когда, на
вопрос их: «Кто это», успели кое-как отвечать им, они встали
с мест своих и начали низко и благоговейно кланяться образу. Между тем набралось на фрегат около ста человек корейцев, так что принуждены были больше не пускать. Долго просидели они и наконец уехали.
Даже на наши
вопросы, можно ли привезти к ним товары на обмен, они отвечали утвердительно. Сказали ли бы все это японцы, ликейцы, китайцы? — ни за что. Видно, корейцы еще не научены опытом, не жили внешнею жизнью и не успели выработать себе политики. Да лучше если б и не выработали: скорее и легче переступили бы неизбежный шаг к сближению
с европейцами и к перевоспитанию себя.
Здесь же нам сказали, что в корейской столице есть что-то вроде японского подворья, на котором живет до трехсот человек японцев; они торгуют своими товарами. А японцы каковы? На
вопрос наш, торгуют ли они
с корейцами, отвечали, что торгуют случайно, когда будто бы тех занесет бурей к их берегам.
Тоска сжимает сердце, когда проезжаешь эти немые пустыни. Спросил бы стоящие по сторонам горы, когда они и все окружающее их увидело свет; спросил бы что-нибудь, кого-нибудь, поговорил хоть бы
с нашим проводником, якутом; сделаешь заученный по-якутски
вопрос: «Кась бироста ям?» («Сколько верст до станции?»). Он и скажет, да не поймешь, или «гра-гра» ответит («далеко»), или «чугес» («скоро, тотчас»), и опять едешь целые часы молча.