Неточные совпадения
Напрасно водили меня показывать, как красиво вздуваются паруса
с подветренной стороны, как фрегат, лежа
боком на воде, режет волны и мчится по двенадцати узлов в час.
До вечера: как не до вечера! Только
на третий день после того вечера мог я взяться за перо. Теперь вижу, что адмирал был прав, зачеркнув в одной бумаге, в которой предписывалось шкуне соединиться
с фрегатом, слово «непременно». «
На море непременно не бывает», — сказал он. «
На парусных судах», — подумал я. Фрегат рылся носом в волнах и ложился попеременно
на тот и другой
бок. Ветер шумел, как в лесу, и только теперь смолкает.
Фрегат взберется
на голову волны, дрогнет там
на гребне, потом упадет
на бок и начинает скользить
с горы, спустившись
на дно между двух бугров, выпрямится, но только затем, чтоб тяжело перевалиться
на другой
бок и лезть вновь
на холм.
Только индиец, растянувшись в лодке, спит, подставляя под лучи то один, то другой
бок; закаленная кожа у него ярко лоснится, лучи скользят по ней, не проникая внутрь, да китайцы,
с полуобритой головой, машут веслом или ворочают рулем, едучи
на барке по рейду, а не то так работают около европейских кораблей, постукивая молотком или таская кладь.
Это, как я теперь увидел, буруны бешено плещутся в берег; увидел и узкость: надо проходить под
боком отвесного утеса, чтобы избежать гряды видных
на поверхности камней, защищающих вход от волн
с океана.
На них, сверх черной кофты из льняной материи и длинного шелкового халата, были еще цветные шелковые же юбки
с разрезанными
боками и шелковыми кистями.
У всех прочих спина и рукава гладкие: последние, у кисти руки, широки; все вместе похоже
на мантильи наших дам; у него рукава
с боков разрезаны, и от них идут какие-то надставки, вроде маленьких крыльев.
Мы
с любопытством смотрели
на все: я искал глазами Китая, и шкипер искал кого-то
с нами вместе. «Берег очень близко, не пора ли поворачивать?» —
с живостью кто-то сказал из наших. Шкипер схватился за руль, крикнул — мы быстро нагнулись, паруса перенесли
на другую сторону, но шкуна не поворачивала; ветер ударил сильно — она все стоит: мы были
на мели. «Отдай шкоты!» — закричали офицеры нашим матросам. Отдали, и шкуна, располагавшая лечь
на бок, выпрямилась, но
с мели уже не сходила.
Тронулись
с места и мы. Только зашли наши шлюпки за нос фрегата, как из
бока последнего вырвался клуб дыма, грянул выстрел, и вдруг горы проснулись и разом затрещали эхом, как будто какой-нибудь гигант закатился хохотом. Другой выстрел, за ним выстрел
на корвете, опять у нас, опять там: хохот в горах удвоился. Выстрелы повторялись: то раздавались
на обоих судах в одно время, то перегоняли друг друга; горы выходили из себя, а губернаторы, вероятно, пуще их.
Опять один перескочил через другого, царапнул того шпорой, другой тоже перескочил и царапнул противника так, что он упал
на бок, но в ту же минуту встал и
с новой яростью бросился
на врага.
Как ни привыкнешь к морю, а всякий раз, как надо сниматься
с якоря, переживаешь минуту скуки: недели, иногда месяцы под парусами — не удовольствие, а необходимое зло. В продолжительном плавании и сны перестают сниться береговые. То снится, что лежишь
на окне каюты,
на аршин от кипучей бездны, и любуешься узорами пены, а другой
бок судна поднялся сажени
на три от воды; то видишь в тумане какой-нибудь новый остров, хочется туда, да рифы мешают…
Но тяжелый наш фрегат,
с грузом не
на одну сотню тысяч пуд, точно обрадовался случаю и лег прочно
на песок, как иногда добрый пьяница, тоже «нагрузившись» и долго шлепая неверными стопами по грязи, вдруг возьмет да и ляжет средь дороги. Напрасно трезвый товарищ толкает его в
бока, приподнимает то руку, то ногу, иногда голову. Рука, нога и голова падают снова как мертвые. Гуляка лежит тяжело, неподвижно и безнадежно, пока не придут двое «городовых»
на помощь.
Потом стало ворочать его то в одну, то в другую сторону
с такой быстротой, что в тридцать минут, по словам рапорта, было сделано им сорок два оборота! Наконец начало бить фрегат, по причине переменной прибыли и убыли воды, об дно, о свои якоря и класть то
на один, то
на другой
бок. И когда во второй раз положило — он оставался в этом положении
с минуту…
Самгин в одной штанине бросился к постели, выхватил из ночного столика браунинг, но, бросив его на постель, надел брюки, туфли, пиджак и снова подбежал к окну; солдат, стрелявший с колена, переваливаясь
с бока на бок, катился по мостовой на панель, тот, что был впереди его, — исчез, а трое все еще лежали, стреляя.
Неточные совпадения
— Постойте, постойте, я знаю, что девятнадцать, — говорил Левин, пересчитывая во второй раз неимеющих того значительного вида, какой они имели, когда вылетали, скрючившихся и ссохшихся,
с запекшеюся кровью, со свернутыми
на бок головками, дупелей и бекасов.
― Не угодно ли? ― Он указал
на кресло у письменного уложенного бумагами стола и сам сел
на председательское место, потирая маленькие руки
с короткими, обросшими белыми волосами пальцами, и склонив
на бок голову. Но, только что он успокоился в своей позе, как над столом пролетела моль. Адвокат
с быстротой, которой нельзя было ожидать от него, рознял руки, поймал моль и опять принял прежнее положение.
Он смотрел
на ее высокую прическу
с длинным белым вуалем и белыми цветами,
на высоко стоявший сборчатый воротник, особенно девственно закрывавший
с боков и открывавший спереди ее длинную шею и поразительно тонкую талию, и ему казалось, что она была лучше, чем когда-нибудь, — не потому, чтоб эти цветы, этот вуаль, это выписанное из Парижа платье прибавляли что-нибудь к ее красоте, но потому, что, несмотря
на эту приготовленную пышность наряда, выражение ее милого лица, ее взгляда, ее губ были всё тем же ее особенным выражением невинной правдивости.
Пожимаясь от холода, Левин быстро шел, глядя
на землю. «Это что? кто-то едет», подумал он, услыхав бубенцы, и поднял голову. В сорока шагах от него, ему навстречу, по той большой дороге-муравке, по которой он шел, ехала четверней карета
с важами. Дышловые лошади жались от колей
на дышло, но ловкий ямщик,
боком сидевший
на козлах, держал дышлом по колее, так что колеса бежали по гладкому.
Священник зажег две украшенные цветами свечи, держа их
боком в левой руке, так что воск капал
с них медленно, и пoвернулся лицом к новоневестным. Священник был тот же самый, который исповедывал Левина. Он посмотрел усталым и грустным взглядом
на жениха и невесту, вздохнул и, выпростав из-под ризы правую руку, благословил ею жениха и так же, но
с оттенком осторожной нежности, наложил сложенные персты
на склоненную голову Кити. Потом он подал им свечи и, взяв кадило, медленно отошел от них.