Неточные совпадения
В Англии и ее колониях письмо есть заветный предмет, который проходит чрез тысячи рук, по железным и другим дорогам, по океанам, из полушария в полушарие, и находит неминуемо того, к кому послано, если только он жив, и
так же неминуемо возвращается, откуда послано, если он умер или
сам воротился туда же.
Два времени года, и то это
так говорится, а в
самом деле ни одного: зимой жарко, а летом знойно; а у вас там, на «дальнем севере», четыре сезона, и то это положено по календарю, а в самом-то деле их семь или восемь.
Изредка нарушалось однообразие неожиданным развлечением. Вбежит иногда в капитанскую каюту вахтенный и тревожно скажет: «Купец наваливается, ваше высокоблагородие!» Книги, обед — все бросается, бегут наверх; я туда же. В
самом деле, купеческое судно, называемое в море коротко купец, для отличия от военного, сбитое течением или от неуменья править,
так и ломит, или на нос, или на корму, того и гляди стукнется, повредит как-нибудь утлегарь, поломает реи — и не перечтешь, сколько наделает вреда себе и другим.
Я, кажется, прилагаю все старания, — говорит он со слезами в голосе и с пафосом, — общество удостоило меня доверия, надеюсь, никто до сих пор не был против этого, что я блистательно оправдывал это доверие; я дорожу оказанною мне доверенностью…» — и
так продолжает, пока дружно не захохочут все и наконец он
сам.
Знаете что, — перебил он, — пусть он продолжает потихоньку таскать по кувшину, только, ради Бога, не больше кувшина: если его Терентьев и поймает,
так что ж ему за важность, что лопарем ударит или затрещину даст: ведь это не всякий день…» — «А если Терентьев скажет вам, или вы
сами поймаете, тогда…» — «Отправлю на бак!» — со вздохом прибавил Петр Александрович.
В спорах о любви начинают примиряться; о дружбе еще не решили ничего определительного и, кажется, долго не решат,
так что до некоторой степени каждому позволительно составить
самому себе идею и определение этого чувства.
Если путешествуешь не для специальной цели, нужно, чтобы впечатления нежданно и незванно
сами собирались в душу; а к кому они
так не ходят, тот лучше не путешествуй.
Самый Британский музеум, о котором я
так неблагосклонно отозвался за то, что он поглотил меня на целое утро в своих громадных сумрачных залах, когда мне хотелось на свет Божий, смотреть все живое, — он разве не есть огромная сокровищница, в которой не только ученый, художник, даже просто фланер, зевака, почерпнет какое-нибудь знание, уйдет с идеей обогатить память свою не одним фактом?
Но при этом не забудьте взять от купца счет с распиской в получении денег, —
так мне советовали делать; да и купцы, не дожидаясь требования,
сами торопятся дать счет.
Американский замок, о котором я упомянул, — это
такой замок, который
так запирается, что и
сам хозяин подчас не отопрет.
Светское воспитание, если оно в
самом деле светское, а не претензия только на него, не
так поверхностно, как обыкновенно думают.
Светский человек умеет поставить себя в
такое отношение с вами, как будто забывает о себе и делает все для вас, всем жертвует вам, не делая в
самом деле и не жертвуя ничего, напротив, еще курит ваши же сигары, как барон мои.
Гавани на Мадере нет, и рейд ее неудобен для судов, потому что нет глубины, или она, пожалуй, есть, и слишком большая, оттого и не годится для якорной стоянки: недалеко от берега — 60 и 50 сажен; наконец, почти у
самой пристани,
так что с судов разговаривать можно, — все еще пятнадцать сажен.
«Что же это? как можно?» — закричите вы на меня… «А что ж с ним делать? не послать же в
самом деле в Россию». — «В стакан поставить да на стол». — «Знаю, знаю. На море это не совсем удобно». — «
Так зачем и говорить хозяйке, что пошлете в Россию?» Что это за житье — никогда не солги!
Я из Англии писал вам, что чудеса выдохлись, праздничные явления обращаются в будничные, да и
сами мы уже развращены ранним и заочным знанием
так называемых чудес мира, стыдимся этих чудес, торопливо стараемся разоблачить чудо от всякой поэзии, боясь, чтоб нас не заподозрили в вере в чудо или в младенческом влечении к нему: мы выросли и оттого предпочитаем скучать и быть скучными.
22 января Л. А. Попов, штурманский офицер, за утренним чаем сказал: «Поздравляю: сегодня в восьмом часу мы пересекли Северный тропик». — «А я ночью озяб», — заметил я. «Как
так?» — «
Так, взял да и озяб: видно, кто-нибудь из нас охладел, или я, или тропики. Я лежал легко одетый под
самым люком, а «ночной зефир струил эфир» прямо на меня».
«Хвастаете, дед: ведь вы три раза ходили вокруг света: итого шесть раз!» — «
Так; но однажды на
самом экваторе корабль захватили штили и нас раза три-четыре перетаскивало то по ту, то по эту сторону экватора».
7-го или 8-го марта, при ясной, теплой погоде, когда качка унялась, мы увидели множество какой-то красной массы, плавающей огромными пятнами по воде. Наловили ведра два — икры. Недаром видели стаи рыбы, шедшей незадолго перед тем тучей под
самым носом фрегата. Я хотел продолжать купаться, но это уже были не тропики: холодно, особенно после свежего ветра. Фаддеев
так с радости и покатился со смеху, когда я вскрикнул, лишь только он вылил на меня ведро.
Товарищи мои заметили то же
самое: нельзя нарочно сделать лучше;
так и хочется снять ее и положить на стол, как presse-papiers.
Голландцы многочисленны, сказано выше: действительно
так, хотя они уступили первенствующую роль англичанам, то есть почти всю внешнюю торговлю, навигацию,
самый Капштат, который из Капштата превратился в Кэптоун, но большая часть местечек заселена ими, и фермы почти все принадлежат им, за исключением только тех, которые находятся в некоторых восточных провинциях — Альбани, Каледон, присоединенных к колонии в позднейшие времена и заселенных английскими, шотландскими и другими выходцами.
Законодательная часть принадлежит
так называемому Законодательному совету (Legislative Council), состоящему из пяти официальных и восьми приватных членов. Официальные состоят из
самого губернатора, потом второго, начальствующего по армии, секретаря колонии, интенданта и казначея.
Выше сказано было, что колония теперь переживает один из
самых знаменательных моментов своей истории: действительно оно
так. До сих пор колония была не что иное, как английская провинция, живущая по законам, начертанным ей метрополиею, сообразно духу последней, а не действительным потребностям страны. Не раз заочные распоряжения лондонского колониального министра противоречили нуждам края и вели за собою местные неудобства и затруднения в делах.
Англия предоставляет теперь право избрания членов Законодательного совета
самой колонии, которая,
таким образом, получит самостоятельность в своих действиях, и дальнейшее ее существование может с этой минуты упрочиваться на началах, истекающих из собственных ее нужд.
Правда, кресло жестковато, да нескоро его и сдвинешь с места; лак и позолота почти совсем сошли; вместо занавесок висят лохмотья, и
сам хозяин смотрит
так жалко, бедно, но это честная и притом гостеприимная бедность, которая вас всегда накормит, хотя и жесткой ветчиной, еще более жесткой солониной, но она отдаст последнее.
К обеду мы подъехали к прекрасной речке, обстановленной
такими пейзажами, что даже
сам приличный и спокойный Вандик с улыбкой указал нам на один живописный овраг, осененный деревьями. «Very nice place!» («Прекрасное место!») — заметил он.
Чрез полчаса стол опустошен был до основания. Вино было старый фронтиньяк, отличное. «Что это, — ворчал барон, — даже ни цыпленка! Охота таскаться по этаким местам!» Мы распрощались с гостеприимными, молчаливыми хозяевами и с смеющимся доктором. «Я надеюсь с вами увидеться, — кричал доктор, — если не на возвратном пути,
так я приеду в Саймонстоун: там у меня служит брат, мы вместе поедем на
самый мыс смотреть соль в горах, которая там открылась».
Кафры, не уступая им в пропорциональности членов, превышают их ростом. Это
самое рослое племя — атлеты. Но лицом они не
так красивы, как первые; у них лоб и виски плоские, скулы выдаются; лицо овальное, взгляд выразительный и смелый; они бледнее негров; цвет более темно-шоколадный, нежели черный.
Они малорослы, худощавы, ноги и руки у них тонкие,
так, тряпка тряпкой, между тем это
самый деятельный народ.
Бен нам показывал следы
таких взрывов и обещал показать, на возвратном пути, и
самые взрывы.
В ожидании товарищей, я прошелся немного по улице и рассмотрел, что город выстроен весьма правильно и чистота в нем доведена до педантизма. На улице не увидишь ничего лишнего, брошенного. Канавки, идущие по обеим сторонам улиц, мостики содержатся как будто в каком-нибудь парке. «Скучный город!» — говорил Зеленый с тоской, глядя на эту чистоту. При постройке города не жалели места: улицы
так широки и длинны, что в
самом деле, без густого народонаселения, немного скучно на них смотреть.
Проезжая эти пространства, где на далекое друг от друга расстояние разбросаны фермы, невольно подумаешь, что пора бы уже этим фермам и полям сблизиться
так, чтобы они касались друг друга, как в
самой Англии, чтоб соседние нивы разделялись только канавой, а не степями, чтоб ни один клочок не пропал даром…
В
самом деле, в тюрьмах, когда нас окружали черные, пахло не совсем хорошо,
так что барон, более всех нас заслуживший от Зеленого упрек в «нежном воспитании», смотрел на них, стоя поодаль.
Дальнейшее тридцатиоднодневное плавание по Индийскому океану было довольно однообразно. Начало мая не лучше, как у нас: небо постоянно облачно; редко проглядывало солнце. Ни тепло, ни холодно. Некоторые, однако ж, оделись в суконные платья — и умно сделали. Я упрямился, ходил в летнем, зато у меня не раз схватывало зубы и висок. Ожидали зюйд-вестовых ветров и громадного волнения, которому было где разгуляться в огромном бассейне, чистом от
самого полюса; но ветры стояли нордовые и все-таки благоприятные.
Начиная с Зондского пролива, мы все наслаждались
такими ночами. Небо как книга здесь, которую не устанешь читать: она здесь открытее и яснее, как будто
само небо ближе к земле. Мы с бароном Крюднером подолгу стояли на вахтенной скамье, любуясь по ночам звездами, ярко игравшей зарницей и особенно метеорами, которые, блестя бенгальскими огнями, нередко бороздили небо во всех направлениях.
«Индус вон! — говорил он, показывая на
такого же, как и он
сам, — а я ислам».
Он двоих пригласил сесть с собой в карету, и
сам, как сидел в лавке,
так в той же кофте, без шапки, и шагнул в экипаж.
Наконец хозяин показал последний замечательный предмет — превосходную арабскую лошадь, совершенно белую, с серебристым отливом. Заметно, что он холит ее: она
так же почти толста и гладка, как он
сам.
Я ходил часто по берегу, посещал лавки, вглядывался в китайскую торговлю, напоминающую во многом наши гостиные дворы и ярмарки, покупал разные безделки, между прочим чаю —
так, для пробы. Отличный чай, какой у нас стоит рублей пять, продается здесь (это уж из третьих или четвертых рук) по тридцати коп. сер. и
самый лучший по шестидесяти коп. за английский фунт.
Можно определить и
так: это
такой ветер, который большие военные суда, купеческие корабли, пароходы, джонки, лодки и все, что попадется на море, иногда и
самое море, кидает на берег, а крыши, стены домов, деревья, людей и все, что попадется на берегу, иногда и
самый берег, кидает в море.
Орудия закрепили тройными талями и, сверх того, еще занесли кабельтовым, и на этот счет были довольно покойны. Качка была ужасная. Вещи, которые крепко привязаны были к стенам и к полу, отрывались и неслись в противоположную сторону, оттуда назад.
Так задумали оторваться три массивные кресла в капитанской каюте. Они рванулись, понеслись, домчались до средины; тут крен был
так крут, что они скакнули уже по воздуху, сбили столик перед диваном и, изломав его, изломавшись
сами, с треском упали все на диван.
Голова вся бритая, как и лицо, только с затылка волосы подняты кверху и зачесаны в узенькую, коротенькую, как будто отрубленную косичку, крепко лежавшую на
самой маковке. Сколько хлопот за
такой хитрой и безобразной прической! За поясом у одного, старшего, заткнуты были две сабли, одна короче другой. Мы попросили показать и нашли превосходные клинки.
Вскрывать себе брюхо —
самый употребительный здесь способ умирать поневоле, по крайней мере,
так было в прежние времена.
Что за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор берегов в проливе! Вон там идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и
такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное затишье, где всегда темно и прохладно, где
самый сильный ветер чуть-чуть рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись одним концом в воду, другим в песок.
У него преприятная манера говорить: он говорит, как женщина,
так что
самые его отказы и противоречия смягчены этим тихим, ласковым голосом.
Одно лицо толстое, мясистое, другое длинное, худощавое, птичье; брови дугой, и
такой взгляд, который
сам докладывает о глупости головы; третий рябой — рябых много — никак не может спрятать верхних зубов.
На плечах у них, казалось, были ружья: надо подозревать
так, потому что
самые ружья спрятаны в чехлах, а может быть, были одни чехлы без ружей.
А теперь они еще пока боятся и подумать выглянуть на свет Божий из-под этого колпака, которым
так плотно
сами накрыли себя. Как они испуганы и огорчены нашим внезапным появлением у их берегов! Четыре большие судна, огромные пушки, множество людей и твердый, небывалый тон в предложениях, самостоятельность в поступках! Что ж это
такое?
Не пустить… а как гости
сами пойдут, да
так, что губернатор не успеет прислать и позволения?
Так японцам не удалось и это крайнее средство, то есть объявление о смерти сиогуна, чтоб заставить адмирала изменить намерение: непременно дождаться ответа. Должно быть, в
самом деле японскому глазу больно видеть чужие суда у себя в гостях! А они, без сомнения, надеялись, что лишь только они сделают
такое важное возражение, адмирал уйдет, они ответ пришлют года через два, конечно отрицательный, и
так дело затянется на неопределенный и продолжительный срок.
Не думайте, чтобы храм был в
самом деле храм, по нашим понятиям, в архитектурном отношении что-нибудь господствующее не только над окрестностью, но и над домами, — нет, это, по-нашему, изба, побольше других, с несколько возвышенною кровлею, или какая-нибудь посеревшая от времени большая беседка в старом заглохшем саду. Немудрено, что Кемпфер насчитал
такое множество храмов: по высотам их действительно много; но их, без трубы...